Нейтан Баллингруд 
Раны. Земля монстров

Мастера ужасов – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63996266
«Раны. Земля монстров»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-17-120882-0
Аннотация

Это истории о монстрах, истории о поисках иных измерений, шокирующие и необычные, странные и откровенно жуткие. Это полное собрание рассказов Нейтана Баллингруда, творчество которого сравнивают как с работами Клайва Баркера, так и Реймонда Карвера. Здесь полярники находят расселину, ведущую в мир, достойный воображения Лавкрафта, бармен находит у себя на работе забытый клиентом телефон и тем самым превращает свою жизнь в настоящий кошмар, в обыкновенном городке открывается проход в ад, а вампиры, мертвецы и демоны проводят ярмарку с самыми неприятными последствиями для простых смертных. Здесь строители сталкиваются с оборотнем, мальчик хочет заключить договор с вампиром, и любой контакт с непознанным и страшным приводит к самым неожиданным последствиям. Парадоксальные и непредсказуемые, зловещие и потрясающие своим психологизмом – все это истории Нейтана Баллингруда, одного из самых талантливых и необычных писателей, работающих сейчас в жанре хоррора.

Нейтан Баллингруд
Раны. Земля монстров

Nathan Ballingrud 
WOUNDS 

Wounds © Nathan Ballingrud
North American Lake Monsters © 2013, Nathan Ballingrud
© Анастасия Колесова, перевод, 2020
© Роман Демидов, перевод, 2020
© Валерий Петелин, иллюстрация, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2021

Раны. Шесть историй с границы ада

Посвящается Мии

Сейчас ты на важнейшем распутье в жизни.
И любая дорога приведет тебя в странные края.
Майк Миньола. Хеллбой. Третье желание 

Атлас ада

– Он не понимает, что уже мертв. Я только что прострелил этому парню череп, а он продолжает трепаться. Все говорит мне, что работает на большую шишку и я точно пожалею о том, что появился на свет. И тому подобное. Все его лицо залила кровь. Глаза тоже, так что он ни хрена не видит. Потому-то я смотрю на ствол в руке и думаю: «Какого черта? Работать будем?» А еще думаю: может, этот засранец все-таки прав, и все это мне не по зубам. То есть чувствую, как подкрадывается настоящий страх. И волосы встают дыбом – словно у мультяшки. Потому-то я смотрю на этого парня и говорю: «Падай! Ты мертв! Я тебя застрелил!»
Перед ним на журнальном столике стоит бурбон со льдом. Он делает глоток, затем ставит стакан обратно, на круглый мокрый след. Ровно на то же самое место.
– Знаешь, кажется, он ждал приказа, потому что, как только я это сказал, что? Правильно, бум! Он падает будто подкошенный.
Не знаю, какой реакции он ждет. От нервов у меня начинает дергаться нога, и я не могу ее унять. Я открываю рот, хочу что-то сказать, но вместо слов вылетает нервный смешок.
Он смотрит на меня с удивлением и чуть склоняет голову. Патрик – здоровый парень, но не рыхлый, как я. Под кожей у него не жир, а мышцы. Можно подумать, что шматы мяса сшили вместе и запихали в одежду.
– Что смешного?
– Не знаю. Я думал, ты анекдот рассказываешь.
– Ты совсем чокнутый? Это был не анекдот, ублюдок.
На часах почти полночь, мы сидим на забрызганном кофе диване в темном углу моего грязного книжного магазина в Новом Орлеане, расположенного примерно в квартале от Мэгэзин-стрит. Меня зовут Джек Олеандр. Я живу в однокомнатной квартире над магазином, но, когда полчаса назад Патрик заколотил в дверь, я решил, что нам лучше остаться внизу. Не хочу, чтобы он вторгался в мое личное пространство. Ведь то, что он пришел, – уже плохой знак.
Моя лавка называется «Книжный магазин Олеандра». По большей части, я продаю подержанные книги своей немногочисленной клиентуре: студентам и мятежной молодежи, опьяненной любовью к Кьеркегору или Сэлинджеру. Такой расклад дел мне по душе. Многие книги стоят на полках годами, и кажется, что в каком-то смысле мы сроднились. Когда одна из них покидает родное гнездо, становится даже немного жаль.
Кормит меня, конечно, не магазин. А книги и документы, которые я продаю в подсобке. О ней мало кто знает, но те, кто в курсе, платят очень даже неплохо. Юджин, босс Патрика, как раз из тех, кто знает. Наши пути разошлись при не самых приятных обстоятельствах около года назад. Я надеялся, что больше никогда его не увижу. Присутствие Патрика вселяет страх, а от страха я становлюсь безрассудным.
– Что же это, если не анекдот? Мы уже двадцать минут распиваем бурбон, а ты и не начал говорить о деле. Если хочешь поговорить по душам, давай в другой раз.
Он бросает на меня сердитый взгляд и снова берется за стакан, разглядывая кружащийся в жидкости лед. Он всегда меня ненавидел, так что ему этот визит тоже не доставляет особой радости.
– Нелегко быть твоим другом, – говорит он.
– Не знал, что мы друзья.
Он стиснул зубы.
– Ты тратишь мое время, Патрик. Ты лишь громила, так что, может, до тебя не доходит, но работа в подсобке отнимает много энергии. Сон – очень ценный ресурс. А ты тратишь его, вот уже полчаса сидишь на моем диване, пьешь мой виски и расхаживаешь вокруг да около. Не знаю, сколько еще я выдержу.
Услышав это, он переключается на рабочий режим, и эта перемена – обычно последнее, что видят люди перед смертью. Замечательно, именно этот режим мне и нужен. Теперь он сосредоточен. Осталось не довести все до насилия. Таких, как он, надо осторожно дергать за ниточки. В свое время у меня это неплохо получалось.
– Ты бы следил, – говорит он, – за выражениями.
Я поднимаю руки, показывая ладони:
– Патрик.
– Я пришел к тебе с миром. И уважением.
Это все чушь собачья, но уже плевать. Пора его успокоить. Какие же эти мачо хрупкие цветочки.
– Патрик. Извини. Правда. В последнее время я почти не сплю. Устал, потому и делаю глупости.
– Это недостаток. Просыпайся уже и слушай меня внимательно. Я рассказал тебе эту историю по двум причинам. Первая – чтобы ты перестал болтать всякую тупую хрень вроде той, что только что сказал. И чтобы вспомнил, с кем имеешь дело. Вижу, не вспомнил. Вижу, что слишком тонко намекнул.
– Серьезно, Патрик. Я…
– Если снова меня перебьешь, сломаю тебе правую руку. Вторая причина, по которой я рассказал эту историю, – дать тебе понять, что я в жизни много чего повидал. Чтобы ты, когда я скажу, что случившееся пугает меня до усрачки, просто сел и, мать твою, внимательно послушал, о чем я толкую.
Он замолкает и пристально смотрит на меня. Через несколько секунд я понимаю, что можно начинать отвечать.
– Я весь внимание. То, что ты собираешься мне рассказать, связано с Юджином?
– Ты знаешь, что да. Иначе зачем мне тащиться сюда?
– Патрик, расслабься. Извини, что разозлил. Еще стаканчик? Давай налью тебе еще стаканчик.
Я вижу, как в его глазах сверкает гнев, и начинаю подозревать, что в этот раз слегка перестарался. Не знаю, смогу ли от него убежать.
Но он откидывается на спинку дивана и расплывается в улыбке. Выглядит очень неестественно.
– Надо же, а ты за словом в карман не лезешь. И как тебя такого еще не отделали?
Он встряхивает лед в стакане.
– Давай, вперед. Плесни мне еще. Выкурим трубку мира.
Я наливаю нам еще одну порцию. Он опустошает стакан одним медленным залпом и снова протягивает его мне. Я снова наливаю. Кажется, он расслабляется.
– Ладно, начнем. Есть один парень. Гадкий мелкий ловчила по имени Тобиас Джордж. Он из тех крыс, что вечно ползают по городу, лезут во всякое дерьмо, поганят себе жизнь, а ты их даже не замечаешь. Понимаешь, да?
– Да.
Мне знакомо имя, но ему я об этом не говорю.
– Единственная причина, почему мы про него знаем, – потому что обычно он проворачивает свои делишки, отстегивает процент Юджину, и все счастливы. Но тут у этого гаденыша случается приступ амбициозности. Он грабит казино Юджина и сбегает с кучей денег. Чистое самоубийство. Кто знает, что нашло на этого парня? Может, какая заветная мечта засела шилом в заднице. Так вот, мы выходим на его поиски, но он исчезает. Получаем сообщение, что он ушел на юг и залег на болотах. Не где-то в порту Форшон, а в прямом смысле где-то на болотах в гребаной лодке. Юджин в ярости, но ты сам знаешь: побесится, покричит пару дней, а потом пошлет все к чертовой матери. Ради крысы бороться с аллигаторами? Через какое-то время мы просто решили, что он сгинул навсегда. Ну, понимаешь, да?
– Но он не сгинул.
– Точно. Мы пронюхали о нем через пару месяцев. Теперь он подался в другую степь. Продает артефакты из Ада и зарабатывает на этом кучу денег.
– Всего лишь очередная афера, – говорю я, прекрасно осознавая, что это не так.
– Не афера.
– Откуда тебе знать?
– Не бери в голову. Главное – мы знаем.
– Украл деньги и сбежал. Это больше по твоей части, Патрик.
– Это тоже не бери в голову. Когда придет время, я сделаю свою работу. Не буду вдаваться в подробности, потому что это неважно, так что, если кратко, то Юджин хочет включиться в игру. Он не желает терять рынок, после того как Тобиас окажется в земле. Нам известно, что у подонка есть книга, с помощью которой он достает товар. Атлас. Он нужен нам, и мы хотим знать, как он работает. А это уже по твоей части, Джек.
Я чувствую, как все внутри сковывает холод.
– Мы так не договаривались.
– Что я могу тебе сказать?
– Нет. Я…
В горле пересохло. Нога снова задергалась.
– Юджин сказал, что мы больше не сотрудничаем. Он лично мне это сказал. А теперь нарушает данное обещание.
– Опять твоя болтовня.
Патрик опустошает стакан и встает с дивана.
– Поехали. Скажешь ему это лично, посмотрим, как пойдет.
– Сейчас? Посреди ночи?
– Не волнуйся, ты его не побеспокоишь. В последнее время он почти не ложится.

* * *

Я всю жизнь провел в этом городе. Был типичным толстым белым сопляком из приличной семьи, которому уготовано безрадостное капиталистическое рабство. Но в какой-то момент сбился с пути: меня соблазнили старые книги. И мне захотелось прожить свою жизнь в тумане пергаментной пыли и старого клея. Я поступил в ученики к переплетчику, скрюченному старику-каджуну по имени Рене Оквин, оказавшемуся некромантом в прошлом, для которого переплетение старых гримуаров было источником дополнительного заработка. Я кое-чему у него научился и в результате получил должность библиотекаря в Академии Урсулинок. А когда Юджин и его люди решили влезть в бизнес, из-за чего случилось кровавое столкновение с сектантами, одержимыми Свитком Дамокла, я уволился из Академии и начал карьеру книжного вора. Проработал на Юджина пять лет, прежде чем наши пути разошлись. Когда я ушел, мы оба понимали, что больше не встретимся.
У Юджина есть бар в Мид-сити: там нет магазинов одежды, притонов фетишистов или сборищ готов, как во Французском квартале, как нет и представительного внешнего лоска Центрального делового района и района Гарден. В Мид-сити можно делать все, что захочешь. Патрик едет вдоль канала, затем паркуется перед домом. Он ведет меня на крыльцо и внутрь, где нас встречает порыв прохладного воздуха, принося облегчение от жары, которая не ослабевает даже ночью. Музыкальный автомат крутит избитую композицию, а за барной стойкой гнездятся четыре или пять призрачных фигур. Ни одна из них не оборачивается, когда мы проходим мимо. Патрик ведет меня вниз, в кабинет Юджина.
Я еще не достиг последней ступени, а Юджин уже приветствует меня.
– Привет, толстяк! А вот и наш толстяк! – Он выходит из-за стола с распростертыми объятиями.
Моделью с обложки его тоже не назовешь. Остатки седых волос тянутся длинными тонкими зачесанными линиями по всему черепу. От алкоголя поплыло лицо. Грудь кажется вдавленной, будто что-то внутри сломалось и тело проваливается внутрь себя. Он приветственно кладет руку на плечо, и я стараюсь не вздрогнуть.
– Ты только посмотри. Только посмотри на себя. Хорошо выглядишь, Джек.
– Ты тоже, Юджин.
Его офис чистый и прибранный. Письменный стол и несколько мягких стульев, а у дальней стены, под огромной картиной Михалопулоса, стоит диван. Напротив стола – мини-бар и дверь, ведущая в переулок. Позади него маски для карнавала Марди Гра расставлены так, что кажется, будто духи собрались на консилиум. Юджин – детище Нового Орлеана до мозга костей, и покупается на любую ничтожную ложь, которую город про себя рассказывает.
– Слышал, у тебя теперь есть девчонка. Как там ее, Локи? Ликми?
– Лакшми.
Уже на этих словах мне становится не по себе.
– Да ладно тебе, Юджин. Давай не будем об этом.
– Ты смотри как приказывает. Какой самостоятельный и взрослый. Патрик не причинил тебе никаких неудобств? Его иногда заносит.
Патрик даже не моргает. Он выполнил свою роль и теперь превратился в статую.
– Нет. Совершенно никаких. Прямо как в старые добрые времена.
– Надеюсь, не в точности как в старые добрые времена.
Он усаживается за стол и жестом приглашает меня присесть. Патрик подает выпивку и отступает за мою спину.
– Я просто не понимаю, зачем понадобился тебе, Юджин. Тебе не заплатили. Но ведь для таких случаев ты держишь своих ребят.
Юджин откидывается на спинку стула, делает глоток и изучающе смотрит на меня.
– Не валяй дурака, Джек. Хорошо? Не притворяйся, что не знаешь о Тобиасе. Не обесценивай работу моих информаторов.
– Да, я знаю о Тобиасе, – признаюсь я.
– Расскажи, что знаешь о нем.
Я никак не могу сесть поудобнее. Кажется, что на груди висят оковы. Я делаю последнюю попытку:
– Юджин. У нас был уговор.
– У тебя что, проблемы со слухом? Мне повторить громче?
– Он начал продажи два месяца назад. У него был камень размером с теннисный мяч, но тяжелее, чем телевизор. Все думали, что он трепло, смеялись над ним. За камень он выручил небольшие деньги, совсем чуть-чуть. Но кто-то пронюхал об этом. Пошли слухи. После этого он выставил на продажу пятисантиметровый кусок обугленной кости. И выручка за него была намного больше.
– Эту кость купил я.
– О, черт.
– Знаешь почему?
– Нет, Юджин. Откуда мне знать?
– Не забывайся. Я не могу знать, что тебе известно, а что нет. Ты – скользкий кусок грязи, Джек. Ты – человек-таракан. Я не могу тебе доверять. Так что не умничай.
– Извини. Я совсем не это имел в виду.
– У него хватило наглости связаться со мной напрямую. Он хотел лично сказать, что собрался продавать. Поставил меня в приоритет. Это мой сын, Джек. Эта кость – часть бедренной кости моего сына.
Я осознаю́, что перестаю понимать происходящее. Кровь прилила к голове, и все вокруг завертелось. Я сжимаю подлокотники стула, чтобы найти хоть какую-то опору.
– Откуда… Откуда ты знаешь?
– Спросил у знающих людей. Хватит глупых вопросов. Я не в настроении выслушивать твои глупости.
– Хорошо.
– Ты занимаешься книгами и поэтому здесь. Мы отследили его до старой лачуги на болотах. Ты поедешь туда за книгой.
Меня охватывает паника:
– Ты хочешь, чтобы я поехал туда?
– Патрик поедет с тобой.
– Я таким не занимаюсь, Юджин!
– Черта с два! Ты же вор и постоянно этим занимаешься. Патрику не под силу прочесть даже дешевый журнал. Так что ты едешь.
– Так пусть он привезет книгу сюда! Какой мне смысл ехать?
Юджин пристально смотрит на меня.
– Ну же, Юджин. Ты дал слово.
Я не успеваю среагировать на движение Патрика. Он хватает меня за шею и прикладывает головой о стол с такой силой, что под скулой трескается пепельница. Стакан падает из рук, и я слышу, как лед глухо стучит по ковру. Патрик не дает мне подняться и свободной рукой обхватывает горло. Я не могу дышать.
Юджин наклоняется, сложив руки за спину, будто рассматривает любопытный и в то же время слегка отвратительный экспонат.
– Хочешь увидеть его? Хочешь увидеть моего сына?
Я похлопываю Патрика по руке, думая о том, как это странно и интимно. Я качаю головой. И пытаюсь подобрать слова. Перед глазами все плывет, мир начинает закручиваться темной пружиной.
Наконец Юджин говорит:
– Отпусти его.
Патрик меня отпускает. Я соскальзываю со стола и больно приземляюсь на пол; вместе со мной падает разбитая пепельница, осыпая меня пеплом и окурками. Задыхаясь, я валюсь на бок.
Юджин кладет руку мне на плечо.
– Джек, ты в порядке? У тебя всё в порядке? Поднимайся. Не знал, что ты такая истеричка. Вставай уже, мать твою.
Через несколько минут, когда я наконец усаживаюсь обратно, Патрик протягивает платок, чтобы я вытер с лица кровь. Я не смотрю в его сторону. И ничего не могу сделать. Сопротивление бесполезно.
– Когда мы отправляемся? – спрашиваю я.
– Да гори оно все синим пламенем, – решает Юджин. – Выезжаете прямо сейчас.

* * *

Рассвет встречает нарастающей жарой и медленным потоком света, проникающим сквозь кипарисы и висящие бороды мха, пока мы на катере на воздушной подушке рассекаем болота в добрых пятидесяти километрах от Нового Орлеана. Мы с Патриком сидим на носу, пока старик, чья кожа похожа на дубленую шкуру животного, везет нас по ему одному видному пути. Наше движение нарушает покой местной фауны: я то и дело вздрагиваю от очередного сильного всплеска то змеи, то черепахи, то ондатры. И представляю, как вслед за нашей лодкой скользит два десятка аллигаторов, отслеживая движение желтыми рептилоидными глазами. Катер огибает рощу деревьев и выходит на водную поляну, и я бы не удивился, если бы увидел бронтозавра, пробирающегося по мелководью.
Но вместо этого вижу ряд огромных дрожащих пурпурных цветков, в каждом из которых белеет человеческое лицо с разинутым ртом и слепыми глазами с бельмами. Потрясенный их видом, я не могу вымолвить ни слова; наш проводник не сводит взгляда с горизонта, словно отказывается признавать происходящее необычным. Глаза насажены на стебли камыша; меж ветвей деревьев тянутся огромные воздушные змеи из плоти; легкий ветерок подхватывает одного из них, и тот безмятежно скользит по воздуху, пока не совершает мягкую посадку на поверхность воды, складывает крылья и исчезает во мраке глубины.
Наш проводник указывает вперед, и я вижу лачугу: небольшая однокомнатная архитектурная катастрофа на коротких сваях, расположенная на опасном берегу и нависающая над водой. Маленькая лодочка привязана к переднему крыльцу, которое служит причалом. Кажется, только по воде сюда и можно добраться. Или выбраться. Грязный флаг Конфедерации висит в дверном проеме вместо двери. Мгновение спустя он отлетает в сторону, и в проеме появляется человек в одних шортах, цепляющихся за узкую талию, – вот и Тобиас Джордж. Под кожей у него одни хрящи да кости. Лицо ничего не выражает, пока мы скользим по воде к причалу.
Патрик встает еще до того, как мы швартуемся, несмотря на предостережение проводника. Одну руку он держит на бедре, словно Вашингтон, переправляющийся через Делавэр. И только собирается высказать крепкое приветствие, как нос катера бьется о причал; Патрик начинает размахивать руками подобно мельнице и чудом не падает в болото.
Тобиас никак не реагирует на происходящее, а вот наш проводник не отказывает себе в удовольствии и смеется.
Патрик удерживает равновесие и хватается руками за причал, выползая из лодки, подобно ребенку, который учится ходить. И я благодарю Бога за то, что мне довелось это увидеть.
Тобиас не собирается нам помогать.
Я осторожно вылезаю следом.
– Жди нас здесь, – говорю я проводнику.
Он кивает, глушит мотор и выуживает из кармана рубашки пачку сигарет.
– Зачем приехали? – спрашивает Тобиас.
Он еще ни разу на меня не взглянул. Его взгляд прикован к Патрику: он знает, что с Патриком шутки плохи.
– Сумасшедший ты ублюдок, Тобиас. Что ты, черт возьми, творишь?
Тобиас поворачивается и исчезает в лачуге, флаг Конфедерации закрывает проход.
– Заходите, что уж.
Мы заходим. Внутри еще жарче. Воздух застоялся: кажется, что помещение не проветривали лет двадцать, а еще здесь несет марихуаной. Дрейфующие пылинки видны в лучах света, идущих от окна, прикрытого потрепанной и заляпанной тушками насекомых пластиковой заслонкой. В комнате почти нет мебели: одна-единственная кровать с матрасом слева у стены, дешевый раскладной стол, складной пластиковый стул и комод. Рядом с кроватью стоит походная плита с маленькой кастрюлькой и несколько банок технического спирта для разогрева. На столе лежит кучка тускло-зеленых окурков, несколько пачек сигаретной бумаги и зажигалка.
В задней стене есть еще одна, плотно закрытая дверь. Стоило сделать к ней несколько шагов, как я сразу понимаю, что за ней не ждет ничего хорошего. По мере приближения воздух портится, оседая в горле скверной сальной пленкой, всасывающейся в плоть. Жестокие фантазии наливаются в коре мозга подобно грозди опухолей. Я стараюсь не подавать виду, что представляю, как выковыриваю глазные яблоки своих собеседников зазубренной ложкой для грейпфрута.
– Не ходи сюда, Патрик, – говорю я.
Не надо, чтобы он видел подобное.
– Что? Почему?
– Поверь мне на слово. Именно за этим ты меня сюда и привез.
Тобиас бросает на меня взгляд, будто наконец понимает цель моего присутствия. И все-таки его сложно разгадать: лицо по-прежнему ничего не выражает.
– Так вы здесь, чтобы убить меня? – спрашивает он.
Патрик уже достал оружие. Но пока целится в пол, не сводя глаз с Тобиаса. Кажется, что-то обдумывает. Я понимаю: что бы ни находилось за этой дверью, оно влияет на него. Грязные маленькие пальчики уже ухватились за мозг Патрика и тянут из него темные мыслишки.
– Тебе решать, – отвечает он. – Юджин хочет поговорить.
– Ага, конечно. Ни за что.
Жестокость оживает и медленно ползет по комнате. Я понимаю, почему Тобиас решил вечно оставаться под кайфом.
– Нам нужна книга, Тобиас, – говорю я.
– Что? Ты кто такой? – Он смотрит на Патрика. – О чем он говорит?
– Ты знаешь, о чем. Неси книгу.
– Нет никакой книги!
Он искренне озадачен, и меня это беспокоит. Не знаю, как скажу Юджину, что не достал книгу. Только я собираюсь спросить, что за дверью в дальней стене, как слышу за спиной скрип дерева, и висящий флаг отплывает в сторону, заливая лачугу светом. Я оборачиваюсь, а испуганный Патрик вскидывает оружие.
Человек в дверном проходе очерчен солнечным светом: он – темный силуэт, черная дыра в пространстве. Высокий и стройный, волосы обрамляют голову языками огня. На мгновение мне кажется, что я чувствую запах гари. Он входит в лачугу, и сразу становится понятно, что с ним что-то не так, хотя трудно объяснить, что именно. Его аура деформирована, и сигналы тревоги, исходящие от нее, доходят до центра моего мозга. Он делает еще один шаг и ступает в просеянный через окно свет; может показаться, что своим усталым и изможденным видом он ничем не отличается от изъязвленного нищетой деревенского мальчишки, но все же его приближение я чувствую кожей. А еще чувствую, как кривятся губы, и с трудом заставляю себя не показывать отвращения.
– Тоби? – спрашивает он молодым и бесстрастным голосом. Совершенно обычным голосом. – Брат скоро вернется. Что это за люди?
– Привет, Джонни, – отвечает ему Тобиас через мое плечо. Теперь я отчетливо вижу, что он нервничает, и, хотя взгляд остается прикован к Джонни, он излучает напряжение, словно не знает, с какой стороны ждать нападения.
А я знаю.
Патрика и ему подобных страх толкает на низость – таковы их инстинкты. Он стреляет.
Один-единственный раз, но быстро и точно. Патрик – профессионал. Звук выстрела сотрясает воздух лачуги и пуля пробивает череп Джонни еще до того, как я успеваю вздрогнуть от громкого звука.
Я моргаю. В ушах пищит пронзительный звон. Патрик не двигается и стоит в стойке: взгляд направлен вдоль вытянутой руки и ствола, а на лице застыло пустое выражение. Вот его истинное лицо. Тобиас опускается на одно колено, закрыв уши ладонями, и шевелит губами. Кажется, он что-то кричит. Джонни недвижно стоит у дверного проема, будто пуля, прошедшая через его черепную коробку, имела ту же силу, что и очередное неприятное высказывание. Флаг за его спиной заляпан темными сгустками мозгового вещества.
Он переводит взгляд с Патрика на Тобиаса и что-то говорит. Я едва слышу его из-за звона в ушах.
– Что же мне теперь делать? – спрашивает он.
Я делаю шаг и мягко заставляю Патрика опустить руку.
– Ты что, мать твою, издеваешься? – говорит он, не сводя глаз с Джонни.
– Патрик, – зову я.
– Я, что ли, на хрен, проклят? Серьезно? Я прострелил тебе мозги!
Пулевое отверстие в правой скуле Джонни размером с монету в десять центов. Из него струится тонкий ручеек крови.
– Придурок, – отвечает Джонни.
Тобиас встает, разведя руки в стороны, словно пытается разнять двух воображаемых боксеров.
– Ради всего святого, давайте успокоимся!
Он отводит Джонни к кровати, усаживает его на матрас, убирает с лица светлые волосы и исследует след от пули. Затем поворачивает голову, чтобы лучше рассмотреть выходное отверстие.
– Черт побери! – ругается он.
Джонни щупает затылок рукой и говорит:
– Ничего себе.
Я тоже решаюсь посмотреть. Затылка больше нет, и череп превратился в чашу, заполненную свернувшейся кровью. В каше виднеются маленькие дымящиеся угольки.
– Патрик, – говорю я. – Остынь.
Он все еще не в себе. Я вижу, что он пытается уложить произошедшее в голове.
– Мне нужно убить их, Джек. Нужно. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Что происходит?
Тут оживляется Тобиас:
– Я ведь нашел этому парню работу в забегаловке! Что мне теперь делать?!
– Тобиас, сейчас тебе лучше заткнуться, – говорю я не сводя глаз с Патрика. – Патрик, ты слышишь меня?
Мне самому с трудом удается сохранять самообладание. Перед внутренним взором разыгрывается сцена, где я выбиваю пистолет из его рук, а затем ударяю его им снова и снова, пока не проломлю череп. Единственное, что удерживает меня от осуществления этого плана, – абсолютная невозможность подобного развития событий.
Как только я задаю вопрос, его стеклянные глаза оживают. Какой бы обрывок импульса человечности ни сподвиг его ответить, что бы ни заставило его ухватиться за проблеск разума, возникший посреди кипящей кровавой бойни в сознании, все исчезает в вялой привычной угрозе.
– Не смей так со мной разговаривать. Я не ребенок.
Я оборачиваюсь. Матрас залит кровью. Тобиас ревностно старается минимизировать ущерб, но я не понимаю, чего он пытается достичь. Куски мозга собраны в кучку на матрасе – кажется, он вычищает чашу черепа. Джонни сидит с несчастным видом, опустив плечи.
– Я думал, здесь все будет по-другому, – говорит он. – Но всякое дерьмо меня так и преследует.
– Атлас, – требую я.
– Пошел ты, – отвечает Тобиас.
Я шагаю к закрытой двери. Лучше сам узнаю, что за ней, чем буду ждать, пока Тобиас все расскажет. Когда я касаюсь ручки, меня обдает горячей волной эмоций – смесью страха, ярости и жажды расправы. Она сжигает дотла все остатки инстинкта самосохранения. Начинает казаться, что, как только я открою дверь, горнило испустит огненный выдох и испепелит нас всех. Какая-то часть меня надеется на такой исход.
Тобиас кричит:
– Не надо!
Я открываю дверь.
На табурете в пустой комнате размером с чулан лежит обугленный череп, испускающий масляный дым из трещин. Черная плесень, покрывшая табурет, расползается по стенам. Электрический разряд бьет мне прямо в голову. Временно́е пространство смещается, перепрыгивая между секундами как заевшая пластинка, и весь мир вокруг проигрывается резкими стоп-кадрами. Из черепа сочится речь – вязкий, трескающийся звук, – с таким ломаются кости и плавятся камни. Глаза начинает щипать, и я зажмуриваюсь. Кожа на лице покрывается волдырями.
– Закрой! Закрой дверь!  – кричит Тобиас, но мне кажется, что он обращается не ко мне. Как будто актер на сцене, произносящий реплики. Из его глаз струится кровь. Патрик расплывается в широкой улыбке, а его глаза похожи на кровавые фары. Он яростно мнет правое ухо, словно выкручивает черенок яблока. Джонни тихо сидит на матрасе, держа в руках кучку собранных мозгов, и раскачивается взад-вперед как расстроенный ребенок. Боль возникает в предплечьях, и я не сразу осознаю, что расковыриваю их ногтями. И не могу остановиться.
Снаружи по болоту проносится звук, похожий на береговую сирену, – глубокий рев в ответ на язык Ада, прозвучавший из чулана.
Тобиас пролетает мимо и с силой захлопывает дверь, чем мгновенно прекращает эффект черепа. Шатаясь, я направляюсь к пластиковому стулу, но не успеваю дойти и падаю, ударяясь плечом о столик и роняя на пол все составляющие самокруток Тобиаса. Патрик со всхлипом выдыхает и прислоняется к стене, прикрывая ладонью истерзанное ухо. Левая часть его лица в крови. Ладонью он трет правый глаз, словно пытается избавиться от соринки.
– Что это, черт возьми, такое?!
Кажется, эти слова произношу я. Хотя не уверен.
– Это твой долбаный Атлас, идиот, – отвечает Тобиас. Он подходит ко мне, опускается на пол и начинает собирать разбросанные окурки и бумагу. Затем принимается крутить косяк. Его руки здорово трясутся, так что получается не сразу.
– Так это череп? Книга – это череп?
– Нет. Технически – это язык внутри Черепа.
– Какого дьявола?
– Просто заткнись на минуту.
Он доделывает косяк, поджигает его и делает длинную глубокую затяжку. И предлагает мне.
На одну абсурдную долю секунды мне кажется, что мы сидим в общежитии университета. В соседней комнате нет никакого обугленного, разъедающего воздух черепа. Сидящего на кровати с кислым видом парня с раздробленным черепом – тоже. Я смеюсь, хотя не сделал ни одной затяжки.
Тобиас резко выдыхает, наполняя воздух сладким дымом.
– Попробуй, дружище. Я серьезно. Поверь, оно того стоит.
Я верю. И моментально чувствую, как в комнате падает давление. А потрескивание импульса жестокости, которое стало уже привычным, стихло до низкого гудения. Тело возвращается в состояние крайнего испуга, которое после произошедшего ощущается как монастырский покой.
Я предлагаю Патрику присоединиться к нам.
– Нет. Я не травлю себя всяким дерьмом.
Он аккуратно прикасается к уху, пытаясь оценить степень повреждения.
– Патрик, вчера ты в одиночку вылакал полбутылки сорокапятипроцентного виски. Что-то тут не сходится.
Он выхватывает у меня из рук косяк, глубоко затягивается и закашливается так сильно, что кажется, его сейчас вырвет.
С матраса раздается смех Джонни. Это его первое проявление радости с тех пор, как ему разнесли голову.
– Салага!
Голова Джонни меняет форму. Обломки кости у выходного отверстия разгладились и выросли примерно на два с половиной сантиметра. В пулевом отверстии под глазом виднеется новый крошечный кусочек.
– Нужно выбираться отсюда, – говорю я. – Эта штука ведет прямое вещание из Ада. Такое нам не по силам. Пора возвращаться.
– Мы забираем ее с собой.
– Нет. Оставляем.
– Это не обсуждается, Джек.
– Я не поеду в одной лодке с этой штукой. Хочешь – бери, но тогда поедешь один.
Патрик кивает и снова затягивается. В этот раз он почти не кашляет. И передает сигарету мне.
– Без проблем. Но ты должен знать, что после моего отъезда тут никого не останется. Ты ведь понимаешь, о чем я?
Сначала, нет. Однако через несколько секунд – да.
– Ты шутишь? Убьешь меня?
– Тебе решать.
Впервые с тех пор, как он появился прошлым вечером на пороге моего магазина, я чувствую настоящее отчаяние. Все, что случалось со мной до этого момента, имело прецедент. Я давно знаю, что можно связаться с Адом, хоть никогда и не подбирался к нему так близко. Но впервые смерть явственно материализовалась передо мной. Мне всегда казалось, что я встречу ее с каплей хладнокровия, или, по крайней мере, со стоическим смирением. Но сейчас я рассержен, мне страшно, и на глаза наворачиваются слезы.
– Черт возьми, Патрик. Я не понимаю.
– Послушай, Джек. Ты мне нравишься. Ты слабак и трус, но тут ничего не поделаешь. Будет лучше, если ты поедешь со мной. Мы отвезем череп Юджину, как он и просил. А Тобиас получит по заслугам. Ты вернешься в свой пыльный книжный магазин, и все будет хорошо. Но здесь никто не останется.
Тобиас не обращает внимания на его слова. Он прислонился к кровати с новым косяком, которым не собирается ни с кем делиться. Не знаю, значит ли это, что он смирился со своей судьбой или слишком далек от реальности, чтобы понять, о чем речь.
Я не знаю, что сказать. Может, говорить больше нечего. Может, мы исчерпали все слова. И ничего не осталось. Я еще чувствую, как приглушенная трансляция черепа воздействует на мой мозг и заставляет меня жаждать пули. Я с ужасающим наслаждением предвкушаю звук выстрела. И задаюсь вопросом, подарят ли мне вылетающие из черепной коробки мозги ощущение полета.
По болоту снова разносится рев. Глубокий громкий рев, подобный бесконечному вою гор.
Джонни улыбается.
– Брат вернулся, – говорит он.
Патрик выглядывает за флаг.
– Ты о чем?
Тобиас поднимает руку над головой и вытягивает указательный палец, объявляя о намерении высказаться. Веки нависают над глазами. Он успел выкурить косяк, который сделал для себя.
– Это Адское Чудовище. Я вам про него не рассказывал?
Я смеюсь. И не могу остановиться. Неприятное чувство.
Джонни улыбается мне, ошибочно истолковывая мой смех.
– Оно появилось тогда же, когда и я. Думаю, следило за мной. Тоби называет его моим братом.
В его голосе сквозит тоска.
Патрик отводит флаг на несколько сантиметров дулом пистолета. Он быстро выглядывает наружу, затем отстраняется от входа. И смотрит на меня.
– Мы здесь застряли. Катера нет.
– Что? Он уехал без нас?
– Не совсем.
Теперь наружу выглядываю я.
От катера осталась куча погнутого металлолома, а клетка на огромном моторе превратилась в запутанный клубок. На палубе в черной луже лежит рука нашего проводника и кусок его торса. А тварь, сделавшая это, лениво плавает по кругу на расстоянии – ее передвижения выдают расходящиеся на поверхности воды круги. Судя по волнам, эта штука размером с городской автобус. Она всплывает на поверхность, обнажая рябую серую шкуру и пучок острых глазных стебельков, тянущихся к небу, затем поворачивается на бок, и из воды показывается черная трещина. Именно из этого нагноившегося разрыва доносится зов, способный расколоть камень и происходящий из самых недр земли. От этого звука стынет кровь, и я падаю на колени.
А затем отползаю подальше от дверного проема. Патрик наблюдает за мной с печальной отчаянной надеждой, моментально позабыв о твердом намерении убить, словно существует лишь мне одному известный трюк, с помощью которого можно изгнать эту тварь туда, откуда она пришла, и с помощью которого я смогу излечить боль, которую неумелый вор-тряпка по имени Тобиас Джордж принес в этот мир.
Но я не смогу. Никто не сможет.
В чулане за закрытой дверью череп продолжает разваривать воздух.

* * *

Самую сильную боль причиняет язык. Эти ужасные слова. Пока тварь мается в болоте, нам не выйти из лачуги, и я подозреваю, что она уйдет, лишь когда перестанет вещать Атлас.
– За что ты так с ним? – спрашивает Патрик.
Мы сидим небольшим кругом, передавая друг другу косяк. Если кто нас видел, подумал бы, что мы – друзья.
– Зачем ты прислал кость его мертвого сына?
– Ты серьезно? Уж кто-кто, а Юджин это заслужил. Он оскорбил меня. Унизил. Все эти годы я отдавал ему часть своих честно заработанных денег, выполнял его приказы, доносил о том, о чем ему следовало знать. А в ответ не получал ни «спасибо», ни «отличная работа». Только желчь. Насмешки. С сыном все было намного хуже. Постоянно распускал руки. Давал подзатыльники. Или даже пощечины. Но что мне было делать? Пойти против сына Юджина? Потому все начали вытирать об меня ноги. Я стал посмешищем.
Патрик качает головой.
– Не был ты посмешищем. По правде говоря, до тебя никому и никогда не было дела. Я даже имени твоего не знал, пока не случилась история с ограблением. Узнал его от Юджина.
Тобиасу тяжело слышать эти слова. Он стискивает зубы и опускает взгляд. Затем смотрит на меня.
– Понимаешь, о чем я? Никогда и ничего не дождешься. И что остается? Только терпеть, понимаешь? Терпеть, терпеть и терпеть. День, когда сдох его сынуля, – счастливейший день моей жизни.
Он продолжает говорить. О том, что у нас нет ничего, кроме времени. О том, что ограбил казино в приступе безумного гнева, а затем бежал на юг, чтобы скрыться в болотах. Осознание пришло позже. В преступном мире он паразит, а паразиты есть везде. Друг-паразит предложил укрыться в лачуге, в которой когда-то жил его дед. Он нашел лодку и приплыл сюда, но тут его ждал сюрприз.
– Череп лежал в черном железном ящике. Ящик стоял в углу. На дне есть дырка, будто ее сделали, чтобы ящик можно было надеть на голову. На одной стенке трещина, словно кто-то пробил ее. Не знаю, чем можно так порезать металл. А внутри лежал череп. Говорящий.
– Наверное, остался от какого-то астронавта.
Я потираю пальцами веки:
– Астронавт? Какой астронавт?
Джонни чуть наклоняется вперед, довольный, что ему представился шанс принять участие в беседе. Он рассказывает нам, что иногда по Аду блуждают небольшие процессии из мужчин и женщин в тяжелых серых одеяниях, освещающие себе путь фонарями. Все они неизменно скованы одной цепью, и ведет их через пылающие каньоны скачущий демон – уродливая зубастая масса из лап и когтей. Путешествие безопасно, поскольку от звуков и видов Ада защищают железные коробки на головах, которые делают людей похожими на астронавтов, совершающих паломничество через Огненную геенну.
– Потому я и узнал коробку, – говорит Джонни. – Этот череп принес один из астронавтов Ада. Но его ящик был поврежден, значит, с ним что-то случилось.
– Где ящик?
Тобиас пожимает плечами.
– Я выкинул его в болото. Зачем мне дырявая коробка? Все, что я просил у черепа, он мне приносил. Будь то камень или осколок кости.
– Постой. Как ты узнал, что нужно просить череп? Ты чего-то не договариваешь.
Тобиас и Джонни переглядываются. Новая кость на затылке Джонни выросла еще на несколько сантиметров, увеличив глубину чаши черепа, а тлеющие угольки снова раскраснелись и начали вспыхивать языками пламени. Теперь голова похожа на мангал, что придает ему необыкновенно царственный вид. Растущая скула поросла костяными почками, как тонкая ветка деревца.
Патрик замечает их многозначительные взгляды, поднимает с пола пистолет и небрежно кладет его на колени.
– Все, что ни попросишь, приносит курьер, – говорит Тобиас. – Так Джонни сюда и попал. Он принес кость. Другой курьер уже был здесь, когда я нашел череп. Оно мне все и рассказало.
– Оно?
– Ну… Тогда это был человек. Но потом он изменился. Они все меняются со временем. Эволюционируют.
До Патрика доходит быстрее.
– Та тварь в воде.
– Черт возьми. То есть Джонни превратится в это ?
Я бросаю взгляд на огненную чашу, в которую трансформируется его голова.
– Нет-нет-нет! – Тобиас поднимает руки, словно пытается отогнать эту мысль. – Только если тот, второй, не уйдет. В этом я уверен. Мне кажется, все из-за близости черепа. Был еще один курьер, девчонка, которая принесла мне камень. И я отослал ее.
– Отослал? Куда?
– Отослал, ну… – Он делает неопределенный жест рукой. – Прочь. В болота.
– Какая забота, Тобиас.
– Да ладно тебе! Я не знал, что делать. Она просто… Появилась! Я не знал, что мне кого-то пришлют! Испугался и сказал ей убираться! Но вот что важно: я не заметил в ней никаких изменений. Да и с тех пор ничего о ней не слышал. Вы заметили: чем ближе к дому, тем страннее ведут себя растения? Определенно, из-за черепа.
– Железная у тебя логика, Тобиас, – говорю я. – А если дело не в черепе? Что, если это идет и от них? Я сразу понял, что с Джонни творится что-то неладное, когда увидел его.
– А я готов рискнуть! Раз они возвращаются сюда, им нужно дать шанс на лучшую жизнь. Потому я и нашел Джонни работу. Он уедет подальше от черепа, и, может, ничего с ним не случится.
Он переводит взгляд на своего друга и огонь, потрескивающий в его голове.
– Точнее, уехал бы, если бы вы всё не испортили. Я все продумал: устраивал бы их на работу в деревнях и городишках. Теперь у меня есть деньги, так что могу помочь, прикупить какую одежду, снять квартирку, пока они не начнут зарабатывать деньги. Второй шанс, все дела. Они его заслужили.
Он снова на взводе и готов в любую секунду разразиться слезами, а на меня вдруг снисходит озарение: череп для Тобиаса – шанс искупить свои грехи. Он собирается вытягивать людей из Ада в мир солнца и чизбургеров.
Может оказаться, что Тобиас Джордж – единственный достойный человек в радиусе восьмидесяти километров. Жаль, правда, что это самая глупая идея, которую я слышал за свою жизнь. А слышал я немало. И все же ситуацию можно спасти. Одно ясно точно: Юджин не должен заполучить Атлас. Я даже боюсь представить, что он устроит с помощью черепа. Следует отвезти его в подсобку моего магазина. У меня есть книги, которые обеспечат защиту; по крайней мере, я на это надеюсь.
Но мне нужно в чем-то его везти.
И я знаю, кто может мне помочь.
– Патрик. Ты все еще хочешь доставить эту штуку Юджину?
– Я исполняю приказ. Ты все еще хочешь остаться?
– Нет, уже нет. Тобиас, мы идем в чулан.

* * *

Он с удовольствием заходит внутрь. Кажется, в этой комнате он обретает силу, которой не чувствует рядом с Патриком. Забавно.
Череп так и лежит на почерневшей от плесени табуретке, и черный масляный дым, идущий из трещин, оскверняет воздух. Рваный язык Ада ощущается физическим давлением. Кровеносный сосуд в правом глазу лопается, и взор застилает розоватая дымка. Время сдвигается. Вместе мы подходим к черепу, но я не вижу, как это влияет на Тобиаса: его силуэт перемещается в пространстве рывками, словно я наблюдаю за ним в свете стробоскопа, хотя комнатная лампа испускает постоянный испепеляющий свет. Я пытаюсь сдержать тошноту. Что-то шевелится в моем мозгу, подобно личинкам в тухлом мясе.
Кажется, воздух искривляется в сторону черепа. Я наблюдаю, как меркнет мир вокруг него, и пытаюсь представить, кому он принадлежал; передо мной предстает образ закованного в цепи Монаха Черного Железа, огражденного металлическим ящиком от ужасов мира, по которому он странствует. Пока не встречает нечто, вскрывающее его защиту как консервную банку, и Ад захлестывает его.
Так кто же это был? Какой орден решился на подобное паломничество? И с какой целью?
Тобиас что-то говорит. Мне приходится посмотреть на него, чтобы понять, что именно.
Бедный тощий ублюдок покрывается волдырями. Губы отслаиваются от окровавленных зубов.
– Проси, что хочешь, – говорит мне он.
И я прошу.

* * *

Мальчишка весь в грязи и запекшейся крови. Ему около двенадцати. Идущий от тела пар колышется словно флаги в ветреный день. Я не знаю, как и откуда он пришел. Он появился с двумя железными ящиками, свисающими с цепи в его руке, подобно огромным фонарям. На секунду я задумываюсь, чем такой малыш заслужил вечный Ад. Но потом понимаю, что это не имеет значения.
Я открываю одну коробку и прошу мальчишку положить в нее череп. Он кладет. Кожа на его руках начинает пузыриться в том месте, где касается черепа, но он никак не реагирует на боль.
Я закрываю ящик, и все встает на свои места. Ход времени возвращается в прежнюю колею. Свет достигает привычной яркости. Кожа больше не горит, а жажда крови рассеивается словно дым. Я чувствую боль там, где опять царапал руки. Глаза слиплись от крови.
Когда мы, едва держась на ногах, возвращаемся в комнату, Патрик вскакивает с пистолетом в руке. Джонни сидит на кровати: кость черепа растет все выше, отчего его голова становится вытянутой, а сам он начинает походить на неземное существо. Пламя в черепе ярко горит и потрескивает, источая теплый свет. Патрик смотрит на меня, затем на мальчишку с ящиками.
– Ты достал их, – говорит он. – Где череп?
Я забираю у мальчишки цепь. Ящики тяжелые. Мальчишка сильнее, чем кажется. Возьму на заметку.
– В одном из ящиков. Если они не пропускают ничего внутрь, то должны работать и в обратную сторону. Думаю, мы в безопасности.
– И с их помощью мы проберемся мимо той твари в воде?
– Если Джонни сказал правду.
– Все правда, – подтверждает Джонни. – Но одна коробка лишняя.
– Действительно, – говорю я, затем собираю остатки сил, чтобы взмахнуть цепью и попасть Патрику коробками прямо в голову. Они влетают в его лицо с влажным хрустом. Он отшатывается вправо. Левая половина лица разбилась, будто глиняная посуда, и он запускает руку в прогорклый омлет из своих мозгов.
– Опусти ящики, Джек, – говорит он. – Не глупи.
– Ты труп, – мягко отвечаю я, – тупой ты ублюдок.
Он с достоинством соглашается и валится на колени, затем лицом на пол. Из головы, словно из разбитого стакана, бежит темная кровь. Я поднимаю пистолет и неуклюже беру его в руку. Никогда не умел обращаться с оружием.
Тобиас ошарашен.
– Не верю, что ты это сделал, – говорит он.
– Заткнись. В комоде есть одежда? Дай мальчишке. Мы возвращаемся в город.
Пока он копается в комоде, я обращаюсь к Джонни:
– Я буду идти вслепую. Сможешь вывести меня отсюда?
– Смогу.
– Замечательно, – говорю я и стреляю Тобиасу в затылок.
К счастью, он умирает без возражений.

* * *

Не знаю, как мы будем возвращаться. Я открываю щель в днище ящика и просовываю голову. Меня окутывает тьма. Джонни и мальчишка ведут меня к лодочке Тобиаса. Мальчишка остается со мной, а Джонни заходит в воду и тащит лодку за собой. Он затих, и я не знаю, оплакивает он Тобиаса или же превращается в нечто иное, холодное и пустое.
Путь занимает несколько часов. Я знаю, что мы проплываем мимо мертвых цветов, бескровных лиц с вытаращенными глазами среди листвы. Знаю, что тварь испускает разрушительный вой, и любое живое существо, услышавшее его, кончает жизнь в тихой воде. Знаю, что наступает ночь. Знаю, что взлетающее в небо пламя моего проводника бросает свет на кору кипарисов, отражается в воде и отгоняет тьму как последний фонарь павшего мира.
Я тихо и спокойно плыву этому миру навстречу.

* * *

Бар закрыт, но человек у двери впускает нас без единого слова. Он ничего не спрашивает о моих спутниках и железных коробках на цепи. Его старый мир и так трещит по швам, а в новом есть место для чудес.
Юджин сидит в темном офисе за столом. Я вижу, что он пьян. Судя по запаху, он не выходил с тех пор, как мы уехали почти двадцать четыре часа назад. Единственный источник света – пламя, полыхающее в черепе Джонни. Оно выхватывает из сумрака некий объект на столе Юджина: то ли огромный рог, то ли дерево, вырезанное из кости. На некоторых отростках проросли зубы, в длинной трещине у широкого основания виднеется сырая красная плоть, которая открывает и закрывает свой рот.
– Где Патрик? – спрашивает он.
– Мертв, – отвечаю я. – Как и Тобиас.
– Атлас?
– Сжег.
Он кивает, будто ждал такого ответа. Мгновение спустя он указывает на дерево из кости:
– Это мой сын. Поздоровайся, Макс.
Изо рта вырывается вопль. Он прекращается, чтобы дать рту втянуть воздух, а затем повторяется. Вопль тянется несколько секунд и обрывается всхлипом, потом вовсе затихает.
– Он так быстро растет. А когда все закончится, он будет совсем большим.
– Да. И правда.
– У тебя есть друзья, Джек?
Я не сразу могу ответить на этот вопрос.
– Не знаю, – говорю я наконец.
– Так чего ты хочешь? Чтобы я сказал тебе, что можешь жить спокойно? Что ты свободен?
– Это я уже слышал. И больше в подобную брехню не поверю.
– Что поделать. Так устроен мир.
– Да уж. Я предупреждаю тебя, Юджин: оставь меня в покое, забудь обо мне. Мне жаль, что у нас ничего не вышло. И жаль твоего сына. Но держись от меня подальше. Повторять не стану.
Он смотрит на Джонни, потом на мальчишку, затем улыбается мне. С трудом, но улыбается.
– Приму это к сведению, Джек. А теперь убирайся отсюда к чертовой матери.
Мы разворачиваемся и поднимаемся по лестнице. Дорога до моего книжного магазина долгая, и мне не терпится приступить к работе с Атласом. Но огонь освещает дорогу, и все вокруг мне знакомо.

Сатанист

Долгие годы твой отец был знаменитостью нашего городка под названием Энджел Рест. Он был нашим монстром. Его яркая и чудна́я жизнь снискала наше нежное потворство, и мы прощали ему все недостатки, колючий характер и затворническую жизнь. Он был нашей звездой. И нашей белой вороной. Жил он в выцветшем особняке у озера, на почтительном расстоянии от городских сплетен о скандальной истории его жизни. Нам было достоверно известно, что когда-то его выгнали из университета в Хобс Лэндинг: всё более нетрадиционные теории и методы, которые он разрабатывал, стоили ему работы, репутации и, если верить перешептывающимся трещоткам, – а мы верили, потому что уж очень хотелось, – стоили ему жизни любимой жены.
Наш доктор Тимоти Бенн, метафизический патологоанатом.
Теомант.
Бывало, после наступления темноты небо над особняком полыхало отблесками его нечестивых дел – красными, зелеными и желтыми огнями, раскаляющими брюха облаков, отчего казалось, что в раю пляшет карнавал или по небосводу расползается переливающийся синяк. Вроде бы однажды ему даже удалось сместить ось гравитации, и всякий независимый объект – дорожный гравий, потерянные связки ключей и дети, подброшенные в воздух отцами, – начал падать в направлении его дома, вместо того чтобы упасть, как полагается, вниз. Горизонтальное падение длилось несколько минут, и мы терпеливо и озадаченно наблюдали за ним. Вот с какими фокусами приходится мириться, когда живешь в одном городе с умелым сатанистом.
Так мы и продолжали наслаждаться обществом нашего соседа-монстра, а также признанием, которое приобрели за его счет, пока в один прекрасный день он не умер и ты не нашла его развалившимся в любимом кресле.
Дорогая Элисон.
Мы не знали тебя так, как знали его. В каком-то смысле вы похожи: ты такая же угрюмая и замкнутая, но у тебя отсутствует изюминка, наделявшая его очарованием. Ты не рвала полотно времени и пространства, не вытягивала ангелов из эфира и не опутывала их волосами блудниц. Ты просто жила и, как любая нескладная девчонка, огораживала себя в школе от других стеной обиды и недоверия, прятала глаза за челкой, а тело – за мешковатой одеждой и прижатыми к груди учебниками. Мы видели, как на занятиях ты сидела на последней парте, склонив голову; как угрем рассекала по начиненным незнакомцами коридорам; видели, как ты, спускаясь из особняка, совершала паломничество в продуктовый магазин, и все твои покупки казались такими же непримечательными и неинтересными. Для небольшого представления хватило бы и упаковки кумквата, но не было и его.
Мы наблюдали, как после школы и магазина ты садилась в машину отца, пропадая за тонированными окнами, и та, рявкнув мотором, удалялась вверх по холму к особняку.
Из-за скромного внимания, проявляемого тобою в нашу сторону, казалось, что ты живешь в мире исчезнувших людей.
Мы любили твоего отца, но не любили тебя.

* * *

Чудо зародилось в ночь его смерти.
И вот как мы это себе представляем.
Когда ты собралась спать, он легким поцелуем в лоб пожелал тебе спокойной ночи. Ты задала обычный и простой вопрос – что-то про школу или про увиденное по телевизору. Он дал общий ответ. Может, он желал бы поговорить с тобой, но работа есть работа. Он спустился вниз и удалился в кабинет – в комнату с видом на озеро. Налил себе солидную порцию односолодового виски и достал с нижней полки детективный роман. Нам хочется верить, что он долго раскачивался в мягком кресле и наслаждался этими маленькими радостями. А затем прикрыл глаза, откинулся на спинку кресла и тихо умер, пораженный отказом таинственного внутреннего механизма.
Следующим утром, Элисон, ты спустилась и обнаружила его. О, как бы нам хотелось увидеть выражение твоего лица. Узреть прилив горя.
Но вместо этого в нашем рассказе мы имеем лишь досадный пробел длиною в целый день, в течение которого ты говорила и делала все, что хотела, и никто никогда ничего об этом не узнает. Твоя прекрасная скорбь теперь утеряна навсегда.
Ты не позвала на помощь.
Что же ты делала, Элисон?
Плакала ли ты? А может, кричала?
Неужели ты напрочь о нас забыла?

* * *

Ты явилась нам лишь на следующий день. В субботу, ранним утром. Мы увидели щиколотки твоих ног на верхней ступени лестницы в подвал. На мгновение ты застыла на краю темной пропасти, словно пребывая в сомнении. Тихое прерывистое шипение, похожее на нескончаемый выдох, раздалось внизу. Раньше вход в лабораторию отца тебе был закрыт, даже нахождение у ее границы считалось нарушением правила. Но замешательство прошло, ты устремилась вниз, и мы узрели тебя: сначала бледные ноги, затем розовые шорты и мятую белую рубашку и наконец испуганное лунообразное лицо. Ты провела рукой по выключателю, и лаборатория погрузилась в мерцающую четкость.
Ряды стеллажей и верстаков заполняли широкое пространство: на каждом теснились коробки из-под вина и ящики для молочной тары, забитые блокнотами на кольцах и тетрадями, а также банки с раствором формальдегида и биологическими неудачами. В аквариуме не было ни одной рыбки, но на ярко-голубой гальке нежились два вырванных голубых глаза, следившие за каждым твоим движением; крупный телескоп занимал весь дальний угол подвала, вскинув стеклянный глаз к закрытым дверцам на улицу; разбитая, покрытая кровью банка стояла в центре пентаграммы, начерченной мелом на полу рядом с одним из верстаков; шесть огромных двухъярусных вольеров для собак, на внешней стороне которых висели таблички с детскими именами и возрастом – все пустовали, кроме одного, где ютился брошенный плюшевый лев. Обклеенные пергаментом стены были исписаны странными пиктографическими письменами. А среди них висели твои работы – рисунки, хранимые отцом с тех времен, когда ты ходила в начальную школу.
Были в подвале и скромные следы обычной жизни: стул с забитыми грязью колесиками за письменным столом; пустые скомканные пакетики из-под картофельных чипсов на полу; кружка с эмблемой бейсбольного клуба рядом с закрытым ноутбуком, в которой остался глоток кофе с молоком, напоминающий грязную воду на дне колодца.
А в глубине комнаты, сокрытая беспорядком, пряталась бочка. Она была огромной, чуть шире и выше холодильника, и стояла на охлаждающей установке, которую обычно используют на производствах. В ней находился светящийся зеленый гель. На стенке бочки скотч и бечевка удерживали радиоприемник. Пучок спагетти из проводов свисал до самой установки и исчезал в стороне.
Звук шел именно от нее. Она щелкнула, когда ты приблизилась. Ты поравнялась со столом отца – от него до бочки рукой подать, – статические помехи гаркнули, и из глубин хаоса и шума всплыл голос, бесполый и слабый. Он заговорил с тобой.
– Я знаю тебя, – сказало я. Тогда я пребывало во тьме и одиночестве. Тогда я еще не стало мы.
На мгновение твое лицо озарилось яркой надеждой.
– Я знаю тебя, – снова произнесло я, проталкивая слова сквозь длинное и темное скопление пустоты. – Ты дочь.
И тогда ты впервые со мной заговорила:
– Кто ты?

* * *

У меня никогда не было имени, пока мне не дал его твой отец. Я было ничтожеством, нечистью среди массы нечисти, трудящейся на Мельницах Любви на Восемьдесят Четвертом Склоне Ада. Я не знало языка, пока ритуалы твоего отца не вытащили меня в этот мир, пока я не выучило его, услышав одно лишь слово; я не знало, что есть я, пока меня не вырвали из общего сознания и тела и не заточили обрывком мысли в бочку; и хотя все мое существование подчинено созданию любви, я никогда не знало ее, пока не узрело, как исказилось от отчаяния лицо твоего отца, осознавшего, что явившееся перед ним исчадие Ада было не тем, кого он ждал.
Я знало, с ним что-то случилось, но не имело наименований для смерти. Посреди ночи меня захлестнуло потоком его снов, мыслей и воспоминаний, хлынувшим с потолка подобно сгусткам пепла, словно вулкан извергал всю сухую массу земли. Это событие озадачило меня, вызвало головокружение и привело в восторг – ничего подобного я никогда не испытывало. Поток не утихал всю ночь и не иссяк, даже когда ты спустилась в подвал. Я сразу поняло, что ты его не видишь и не чувствуешь. Мертвый мозг твоего отца бурлил, наполняя воздух своим нажитым грузом, но тебе было не дано этого постичь.
Полагаю, все это случилось зря.
– Когда я прибыло, твой отец назвал меня Клэр, – сказало я, выплевывая каждое слово сквозь помехи, и наблюдало, как на твоем лице отразилось замысловатое выражение: смесь печали и надежды, на языке которых, как я теперь знаю, говорит любовь.
Ты отошла к столу и села в кресло отца.
– Так звали мою мать, – сказала ты.
– Я знаю.
Когда ты заговорила в следующий раз, твой голос звучал странно, будто кто-то сдавливал тебе горло:
– Это ты?
– Нет.
Ты долго молчала. Приемник на бочке зашипел так, как шумит дождь и бьющий ключом мозг твоего отца. Ты листала страницы журнала, который он оставил на столе. Включила компьютер, но не знала пароля. Но эти поиски не были вызваны конкретным любопытством. Казалось, ты ошеломлена. И часть тебя отрешилась от происходящего вокруг.
– Где твой отец? – спросило я.
Ты вздохнула так, словно мои слова тебя утомили.
– Он умер.
– О, – сказало я, внезапно осознав, что было источником потока пепла сновидений. – Поэтому ты так расстроилась?
– Я не расстроилась.
Ты посмотрела на меня, словно я бросило тебе вызов. Но я не знало, что ответить тебе, Элисон. Я завидовало твоей отрешенности. Я впервые оказалось в отрыве от остального себя. Я никогда не знало одиночества. Оно причиняло мне сильную боль.
И боль я тогда тоже познало впервые.
Как только твой вид может это выносить? Как вам удается терпеть убийственную муку? Как вы вообще способны познавать друг друга?
– Так, значит, папа тебя призвал? Ну, как демона.
– Я не демон. Я нечисть. Я работаю на Мельницах Любви.
– А это что еще такое?
Ты даже не смотрела на меня, пока задавала вопросы. Вместо этого ты медленно прохаживалась по лаборатории, водя рукой по пиктограммам или останавливалась, чтобы рассмотреть один из своих ранних рисунков, сделанных пальцами.
– Я не знаю, как ответить, чтобы ты поняла.
– Ого, ты совсем как папа.
Вряд ли это комплимент.
– Я хочу домой, – сказало я в надежде повернуть разговор в более продуктивное русло.
Ты остановилась у собачьих клеток с табличками, на которых были написаны имена детей.
– Чем он здесь занимался? Я как бы вроде знаю, что он… Ну, вызывал демонов или еще кого.
Ты повернулась и взглянула на меня:
– Так он вызывал?
– Я не знаю, чем он занимался до моего появления. Но я знаю, что мое появление его не обрадовало.
– Так ты что-то вроде неудачного эксперимента.
– Думаю, да.
Ты кивнула и вернулась за стол. Открыла конверт из оберточной бумаги, и оттуда высыпалась пачка фотографий твоей матери. Живых, не постановочных. Твой отец часто их просматривал. Иногда он плакал. Иногда они приводили его в ярость. Я все никак не могло понять, как одни и те же фотографии могут производить разный эффект, и мне было интересно, как отреагируешь на них ты. Ты долго смотрела на них, но выражение твоего лица не менялось.
Ты опустила их на стол и сказала:
– Тело папы все еще наверху. Я никому не сказала. Думаю, это странно.
– Разве?
– Я вроде должна кому-нибудь позвонить. И должна плакать.
– Почему должна?
Ты пожала плечами.
– Он ведь мой отец.
– Тогда почему не плачешь?
– Наверное, потому, что я чудовище.
Я не поняло твоего ответа, но это казалось несущественным, поэтому я вернулось к тому, что было существенно для меня.
– Я хочу вернуться домой, Элисон. Я хочу вернуться в свое тело. Здесь одиноко.
– Ты не вернешься, – сказала ты. – Я не знаю, как отправить тебя обратно. Так что смирись.
– Это неприемлемо.
Ты спокойно и уверенно встала из-за стола и подошла к бочке. На этот раз ты прикоснулась к ней, и, хотя это невозможно, я ощутило жар твоей крови и тепло твоего присутствия. Я не знало, что оно значит, но оно заставило меня замолчать.
– Ты должно было быть мамой. Понимаешь? Он хотел вернуть маму, но вместо нее получил тебя.
Мне было нечего ответить. Я вспомнило, как его перекосило от ужаса, когда он вытащил меня в этот мир и осознал, что натворил. Тогда я впервые узрело лицо любви.
– Я пойду наверх, – сказала ты и отвернулась.
Я почувствовало дикое и вселяющее страх притяжение.
– Не оставляй меня, – сказало я, и мой голос затерялся в треске приемника.
Ты не остановилась. Выключила свет, перед тем как подняться, и моя странная жидкая форма отбросила зеленые тени в темное пространство. Я никогда еще не испытывало подобного одиночества. Я начало понимать, что оно будет длиться вечно.

* * *

Наконец ты сошла к нам, в Энджел Рест. День был пасмурным и ветреным; ты спускалась по длинной дороге в город, и на этот раз волосы не скрывали твое лицо, а развевались за спиной, подобно темному раскрытому флагу. Вероятно, это небывалое происшествие должно было навести нас на мысль, что что-то пошло не так. Но мы лишь узники заведенного порядка, несведущие и немнительные. Едва ли можно распознать чудо, пока оно не затмит солнце своей красотой.
Ты направилась в кафе в местном книжном магазине и заказала чашку кофе, не обращая внимания на то, как на тебя глазеет кассирша. Ее звали Мэгги. Вы учились в одной школе, но она была старше тебя на три года и собиралась поступать в тот самый университет, откуда много лет назад выгнали твоего отца. С ее младшей сестрой вы вместе ходили на информатику, так что она была в курсе всех последних слухов и сплетен о тебе. Она слегка наклонилась вперед и втянула воздух, чтобы проверить, правда ли ты не моешься и оттого воняешь. Она ничего не учуяла, но решила, что ей мешает накинутая куртка. Когда ты протянула деньги, она постаралась не коснуться твоих пальцев и вместо того, чтобы положить сдачу в ладонь, бросила ее на прилавок.
Ты ведь замечала эти мелкие выпады?
Еще чуть-чуть, и Мэгги покинула бы город. Если бы твой отец протянул еще шесть или семь месяцев, она бы все пропустила.
Ты дождалась конца ее смены, и тогда пришел Джоуи. Он увидел тебя за столиком и почувствовал смесь страха, гнева и возбуждения. Он помнит, как вы ходили к Чертовой Иве в начале года и целовались, как он хотел продолжения, но получил отказ. Он помнит испытанное унижение и подавленное желание, а также страх того, что скажут люди, узнав, что он хотел перепихнуться с той, кого все в городе считают ненормальной. С тех пор он больше не разговаривал с тобой и даже не смотрел в твою сторону. Твое внезапное появление напугало его и в то же время взволновало.
Ты оставила без внимания враждебный взгляд Мэгги, который она бросила, уходя из кафе. И когда Джоуи остался за прилавком один, подошла к нему.
– Встретимся сегодня вечером, там же, – сказала ты.
Что-то внутри него сжалось. Он боялся, что ты решила над ним пошутить. А у такой, как ты, – уродливой, никем не желанной девчонки, – нет на это права.
– Ты о чем, шлюха? – спросил он.
– Ты знаешь, о чем. Приходи сегодня вечером.
– Я не собачка, чтобы прибегать по твоему первому зову. С чего ты решила, что тебе разрешено говорить со мной?
– Как знаешь. Хочешь приходи, хочешь нет. Но это твой единственный шанс.
Больше ты ничего не стала говорить. Остаток смены его подтачивала разгорающаяся ярость, ведь несмотря на полную решимость игнорировать твое приглашение, он знал, что примет его.
Чертова Ива росла на дальнем берегу озера и напоминала покосившуюся церковь. Сверкающая зеленая листва переливалась через линию берега и нависала над водой как подвешенный в воздухе фонтан, скрывавший своим потоком изогнутый почерневший ствол. Мы назвали ее Чертовой, так как верили, что именно под ней твой отец практиковал свои дьявольские ритуалы. Бывало, по ночам мы замечали десятки выстроенных и даже парящих вокруг ивы огоньков свечей, а однажды на целую неделю дерево охватило бело-зеленое холодное пламя. В прошлом году под этой ивой Том лишил Джули невинности, и, хоть она никогда в этом не признается, она боялась, что забеременела и ребенок родится с козлиной головой. Когда месячные пришли в срок, Джули заплакала от облегчения и пережитого страха и у нее так сильно тряслись руки, что учителя отправили ее домой.
Ты направилась к иве сразу, как только покинула кафе. Не для того ли, чтобы подготовиться к вечеру? Или искала тишины? А может, пыталась подобраться как можно ближе к темной энергии, оставленной практиками твоего отца? Мы видели твой силуэт на берегу: ты сидела, опустив ноги в воду и опершись на руки, словно бледно-белая орхидея.
Для нас ты была непостижима, Элисон. Мы пытались разгадать твои мотивы, отношения с отцом, реакцию на насмешки и провокации. И несмотря на то, что все эти годы мы довольствовались домыслами о твоей жизни, теперь хотим знать правду. Больше никаких загадок, Элисон.
Мы хотим знать, чувствуешь ли ты то, что чувствуем мы.

* * *

Мы знаем историю этого озера.
На Мельницах Любви нет места историям. Их некому рассказывать и некому слушать. Для нечисти не существует ничего, кроме строительства мельниц и поддержания их работоспособности. Лишь когда меня утащили в холодную могилу, названную жизнью, – вырвали из множественности и обрекли на единичность, – лишь тогда я впервые встретилось с этим понятием.
Но я узнало его не от твоего отца, который так и не простил меня за то, что я не было его женой. Своими делами он занимался в тишине. Я узнало это понятие после его смерти, когда он сидел наверху, откинувшись на спинку стула подобно мертвому королю, его голова извергалась пеплом снов, и призрачные потоки того, что делало его человеком, изливались наружу, словно продолжительный выдох. Они были прекрасны, Элисон, и то, что ты не могла их видеть, – настоящая трагедия.
История озера обрушилась на меня дождем из пепла сразу после того, как ты ушла. Не знаю, вычитал он ее в какой-то книге или придумал. Не знаю, верил ли он в нее сам. История гласит, что когда-то, в первые дни вашего рода, задолго до того, как вы получили власть над миром, по этим холмам бродил ангел. Людям он казался великаном из вихря глаз, крыльев и когтей, и был настолько зловещим и чуждым, что вы не могли вынести его вида. Стоило ему появиться, как вы в ужасе разбегались. Считается, то был один из последних ангелов, присоединившихся к мятежу Утренней Звезды. Он прибыл с опозданием, и его встретили лишь запечатанные врата Ада. Так и бродил он по земле одиноким изгнанником обоих царств, пока отверженность не стала непосильной ношей. Тогда ангел нашел глубокое озеро – это самое озеро, Элисон, – и уснул на дне, и сон его будет длиться до конца времен.
Не знаю, правдива ли эта история. Но в ней я находило утешение. Пока у меня была история, я чувствовало себя не так одиноко. В конце концов, эта история об Утренней Звезде и напоминание о Нем, хоть и совершенно незначительное, вызвали во мне лавину красоты. Я ощутило страшную тоску по дому и труду. Но, ощутив эту тоску, я поняло, что милость Утренней Звезды все еще со мной. Боль тоски есть высшее наслаждение в Аду.
Твой отец задавался вопросом, не является ли этот город и все его жители просто сном, вымыслом, созданным ангелом и призванным составить ему компанию. Когда-то я бы посмеялось над этой мыслью и сказало, что если бы ангел желал компаньона, то никогда бы не стал мечтать о существе, подобном тебе.
Но теперь мы думаем по-другому.

* * *

В ту ночь ты пришла со мной поговорить. Ты приготовила ужин в микроволновке, спустилась с тарелкой в подвал и села есть за стол отца. Ты не включила свет и сидела в тусклом зеленом мерцании, исходящем от бочки, слушая тихое шипение приемника. Поначалу ты не удостоила меня вниманием, но твое присутствие стало приятным сюрпризом и помогло рассеять мое одиночество. Сама того не сознавая, ты совершила благодеяние.
– А мне здесь нравится, – сказала ты, покончив с ужином. – Я здесь будто на дне океана. Неудивительно, что папа сидел здесь все время.
– Я не знаю, что такое океан, – сказало я.
– По сути, это то же озеро, только больше.
– Насколько больше?
– Настолько, что покрывает почти весь мир. Даже если ты из Ада, как можно об этом не знать?
Одна мысль об озере настолько большом, что оно покрывает почти весь мир, снова пробудила во мне тоску. Я никогда не знало, что могу тосковать по тому, чего никогда не видело. В моей жизни был лишь труд, твердая земля, скрученные кости, розовые клубы дыма, поднимавшиеся от наших мельниц, и полосы света на небесной дымовой завесе из розоватого пепла. Не было никаких океанов. Или озер. Или мечтаний о других местах.
Я никогда не интересовалось, над чем мы трудились.
– Мне много чего неизвестно об Аде. Я работало на Мельницах Любви. Это все, что я знаю.
Ты покачала головой и едва улыбнулась.
– Уж поверь, если тебя сюда притащил мой отец – ты из Ада. Это что-то вроде его фишки.
– Как скажешь.
Ты отодвинула тарелку, взяла в руки один из блокнотов отца, откинулась на спинку стула и начала листать его с показным безразличием.
– Так он говорил с тобой о маме?
– Он не разговаривал со мной.
– Не с тобой одним.
Ты покачала головой, раздумывая над словами.
– Она хотела бросить нас, понимаешь? Ей было плевать.
Ты скрестила руки на столе и опустила на них голову, отвернувшись от меня.
– Кажется, он очень любил ее, – сказала ты и надолго замолчала.
Я слышало, как ты всхлипнула, и поняло, что ты плачешь. Слезы – еще одно проявление любви. Кажется, я узнало все ее удивительные грани. Та, что испытывала ты, была похожа на мою, – жажда, которую нельзя утолить. Та, что испытывал твой отец к матери, была иной – с крючками.
Вскоре ты подняла голову и посмотрела на меня.
– А вообще я спустилась, чтобы узнать, как отправить тебя домой. Ведь всё здесь, в блокноте. Но не знаю, получится ли. Вдруг случайно убью. Так что у тебя есть немного времени насладиться жизнью, потому что я собираюсь подняться наверх, напиться, а потом вернусь сюда и попробую.
Я не знало, как понять эти слова, поэтому промолчало. Единственным примером смерти был твой отец, и его смерть, как мне казалось, ничуть его не изменила. Разве что ограничила передвижение. В конце концов, он все также сидел в кресле над нами, выплескивая в воздух нерастраченные мысли. Другая возможность – вернуться домой – была слишком прекрасна, и верилось в нее с трудом.
– А затем я совершу один из папиных ритуалов.
– Что это значит?
– Я просматривала его блокноты. Не так уж все и сложно. И раз он совсем недавно умер, возможно, я смогу его вернуть. Может, он не успел далеко уйти.
– Я не понимаю. Тебе ведь было плевать.
– Мне и сейчас плевать.
Вернулись слезы, но в этот раз ты даже не пыталась их скрыть.
– Мне плевать.
Даже отсутствие любви не мешало ей притягивать тебя своей чудовищной гравитацией. Твое искаженное болью лицо было прекрасно. В нем я увидело результат работы всей моей жизни. Дом полнился ею, Элисон. Любовью во всем ее величии. И порядком, которые она придала вашим жизням. И придает до сих пор.
Мысли твоего отца остывали, все реже долетая до меня, будто листья со старого, иссохшего дерева. Одна из них, величественная и синяя, проплыла мимо. Ты младше, сидишь на диване и смотришь с отцом телевизор. День выдался замечательный; ты устала, тебя разморило. Ты придвигаешься ближе и опускаешь голову на его плечо. Он отталкивает тебя. Ты извиняешься и отодвигаешься в другую сторону. Его поглощает стыд.
Он желал другого прикосновения, другой любви, от другого человека.
Пока я обдумывало эту мысль, ты спустила жидкость из бочки. Передо мной разверзлось дно, и я побежало по узкому желобу диким зеленым потоком, скользя в темноте несколько сбивающих с толку минут, пока не выплеснулось из конца водопроводной трубы, полетело по чистому воздуху и приземлилось в теплом озере, растворяясь в воде.
Я словно пробудилось. Это могло быть только пробуждением.
Я видело звезды на небе. Я чувствовало дуновение ветра и тягу корней Чертовой Ивы, всасывающих меня. Я ощутило земляное дно под собой и огромное, медленно бьющееся сердце того, что было погребено под холодным илом.
Я есть озеро. Ты сотворила меня заново.

* * *

Джоуи встретил тебя под ивой. Он был зол и напуган, но гордо верил, что ты пожалела о своем отказе и теперь в конце концов прибежала к нему. Он пришел не один – хотел, чтобы ты заплатила за нанесенную обиду, поэтому позвал двух друзей. Они сидели в кустах в паре метров от вас и должны были фотографировать, как ты раздеваешься, чтобы потом раздать фото в школе. Джоуи намеревался отомстить.
Ты ждала его под ивой. Расстелила покрывало для пикника и зажгла полдюжины свечей, чьи огоньки дрожали в прохладном ночном воздухе. Холодное и высокое небо усыпали звезды. Ты села в середину покрывала, поджав под себя ноги, и взяла в руки стакан виски. Увидев это, Джоуи остановился. Он подумывал вернуться и отослать друзей домой.
Но слишком боялся тебя, поэтому не сделал этого.
Он остановился у края покрывала и замер.
– Садись, – сказала ты.
– Ты что, пьяная?
– Чуть-чуть.
– Начала без меня? Нечестно.
– Садись уже и догоняй.
Он опустился на колени и придвинулся к тебе. Ты протянула ему бутылку, и он взял ее. Ты позволила ему закинуть голову и сделать щедрый глоток, а потом аккуратно всадила нож между ребер. На мгновение ты задержала его, крепко сжимая рукоять.
– Ау!
Он смотрел на твою руку и с трудом мог поверить в происходящее. Все произошло внезапно, как укус осы.
– Ах ты сука! Всадила в меня нож!
Ты вытащила нож, будто пробку из бутылки вина: кровь хлынула и Джоуи начал заваливаться вперед, выставив одну руку перед собой, а другую прижимая к боку. Невероятной свирепости боль пронзала все его тело.
– Что происходит? – произнес он, и его голос был слабым, как у ребенка, которым он, в сущности, еще являлся.
Я наблюдало за твоей реакцией. Ты побледнела, но не выказывала никаких эмоций.
– Помоги, – сказал он.
Из ближних кустов донесся шорох, и ты взволнованно обернулась. Два друга – должно быть, два мальчика, с которыми видела Джоуи в школе, – неуверенно выползали из укрытия. Один из них держал телефон.
– Чувак, с тобой все нормально?
Ты встала; с ножа в твоих руках капало.
– Думаю, надо вызвать скорую, – сказал Джоуи, и от страха его голос стал выше.
Глупые мальчишки не стали его слушать и бросились вперед. Один из них упал рядом с Джоуи, другой, окаменев от шока, начал кричать и осыпать тебя грязными ругательствами. Ты не обращала внимания. Ты следила за деревом.
Холодный язык огня выполз из-под корней и обвился вокруг ствола. За ним последовали другие. В одно мгновение Чертова Ива вспыхнула бело-зеленым пожаром, не источающим тепла, но наполняющим долину странным сиянием. Я почувствовало, как то, что спало под толщей ила, всколыхнуло мои воды. С каждым ударом его сердца огонь распалялся.
И ты обратилась к нему:
– Верни его. Пожалуйста, верни! Я сделаю все, что захочешь. Я убью их. Я убью их всех.
Тогда я поняло, что ты обращаешься к Утренней Звезде. Твоя неутолимая жажда, Элисон, пустота в твоем сердце и любовь, оставшаяся без ответа, – это молитва к Нему. Вся твоя жизнь восславляет Ад.
Думаю, тогда я – именно я – впервые влюбилась.
– Я не знаю, что мне делать, – сказала ты.
Ты не могла вернуть отца. Какое бы колдовство ни было подвластно ему, оно не подчинялось тебе. Ты положила начало, но не знала, как сделать следующий шаг. Через несколько мгновений эти мальчишки принялись бы за тебя, и я даже не могло представить, что из этого бы вышло.
Ты не услышала ответа Утренней Звезды, но услышала его от меня.
Я не могло говорить с тобой без преемника. Мне пришлось тебе показать.
И Джоуи мне в этом очень помог. Он лежал, задыхаясь, на покрывале, прижав к ране руку друга. Каблук его левого ботинка покоился в воде. Оставалось лишь утянуть его. Все произошло быстро, так просто. Я стало озером, растворилось в воде, подобно дыханию в воздухе. Я вливало себя в его глаза и горло. Я наполнило его как сосуд. А затем с его помощью я утянуло друга, которого тоже наполнило. За считаные мгновения утянуло всех троих. Я чувствовало, как во мне искрятся их жизни. Впервые с тех пор, как прибыло сюда, я снова познало общий разум и перестало быть одиноким. Так началось чудо, которым ты одарила наш город.
Мы стояли, тяжело дыша, на берегу, переживая новых себя. Взглянули друг на друга и устыдились новой близости, потоков знания, хлынувших в нас, всех низких тайн и желаний, внезапно вытащенных на свет. Но вскоре смущение рассеялось: между нами не может быть секретов, ведь все мы делим один разум.
Одну любовь.
Мы взглянули на тебя. И заговорили хором голосов:
– Элисон, подойди.
Твое лицо… Я не смогло распознать выражение. Очередной лик любви? Или нечто, что мне еще предстояло узнать?
– Кто ты? – спросила ты.
– Ты знаешь, кто мы, – ответили мы в унисон.
Ты развернулась и побежала. Твой отказ нас потряс. Мы ничего не понимали. Разве ты не этого хотела? Быть желанной? Любимой? Больше не быть одной?
Вскоре у разгоняющей тьму ивы начали собираться люди из города. Они присоединились к нам: поначалу неохотно – многих пришлось утащить в воду, чтобы я могло их наполнить, – но вскоре они были благодарны. К утру мы наполнили всех.
Мы решили взяться за работу. Ведь мы не знали ничего, кроме работы. Нас подхлестывали воспоминания о мельнице; многие из нас вошли в озеро, чтобы быть поглощенными работой. Она ломала и перестраивала конечности, насаживала кость на кость и туго натягивала между ними лоскуты кожи. Для каркаса первого колеса мельницы пришлось разобрать и объединить две сотни тел, а сколько еще предстоит сделать.
Как только солнце поднимается из-за гребня холма, мельница начинает вращаться в озере. Наш голос возносится в небо хором стонов. Мы тянемся к тебе, как тростник к небу. Почему ты не тянешься к нам, Элисон? Почему ты никогда не тянулась к нам, несмотря на все наши провокации?
Прежде мы знали нашего монстра. Теперь – нет. Мы смотрим на тебя десятками тысяч глаз, но не узнаем. Ты стоишь в доме у окна, и твой пустой отец все еще восседает позади тебя на кресле, как свергнутый король. Поток его мыслей остыл и утих. Ты смотришь на нас. Ты прижимаешь руки к стеклу. Ощущаешь ли ты наше тепло, как когда-то ощущало я?
Твое лицо меняется и принимает выражение, которое, как мы полагаем, что-нибудь нам расскажет. Но прежде, чем мы успеваем его прочесть, солнечный свет ударяет в оконное стекло и слепит нас блеском крошечной звезды в утреннем свете.

Черепушка

Джонатан Уормкейк, Преосвященный Упырь Хобс Лэндинга, встречает меня на пороге. Как правило, эту незначительную обязанность исполняли его слуги, но, полагаю, подобную честь я заслужил наличием сана священника в Церкви Червя. Ведь причиной тому определенно не могла стать наша с ним первая встреча, состоявшаяся пятьдесят лет назад в этот самый день. Сомневаюсь, что он вообще ее помнит.
Он любезно кивает мне в виде приветствия, а затем ведет по длинному коридору в заставленный тысячами книг огромный кабинет, чьи широкие окна выходят на Чесапикский залив, сверкающий золотом в лучах закатного осеннего солнца. Воспоминания об этом пути и кабинете отзываются болью в сердце. В последний раз я был здесь еще мальчишкой. Теперь я, как и мистер Уормкейк, совсем старик, жизнь моя подходит к концу.
Я потрясенно отмечаю, как годы отразились на нем. Казалось бы, удивляться нечему: мистер Уормкейк живет в этом доме уже сотню лет, и история его соседства с городом имеет документальные подтверждения. Но после смерти Девушки-Орхидеи в прошлом году он оставил светскую жизнь, и за это время облик его значительно изменился. Держится он также величественно, а наружность по-прежнему отличается опрятностью, но лета свисают с него как пальто не по размеру. Плоть на голове слезла, и волос – некогда самой большой гордости – больше нет. Голый череп ярко мерцает в лучах заходящего солнца и взирает на мир пустыми темными глазницами: глаза давно ссохлись и обратились в пыль. Вид у него болезненный и уставший.
Справедливости ради стоит отметить, что впечатление это многократно усиливается присутствием четырнадцати детей в возрасте от шести до двенадцати лет, столпившихся в комнате. Червь предоставил им честь присутствовать на церемонии открытия Семидесятой Ежегодной Ярмарки Черепушек, вызвав в дом каждого из них через сны. Ввиду своего, по большей части, юного возраста дети не в состоянии понять всю важность этой чести и потому в нервном ожидании шатаются по огромному кабинету, переговариваясь и трогая то, что трогать им не положено.
Давний слуга мистера Уормкейка – прежде известный как Мозг Замороженного Парламента из Банки № 17, а сегодня ласково называемый дядей Дигби – въезжает в комнату, являя взору полированное, инкрустированное золотом тело: коробку на колесиках с прозрачным куполом, под которым в зеленом растворе плавает отрезанная голова старика, чьи волосы развеваются подобно призрачным водорослям. Дядю Дигби встречают радостные крики детей, которые в ту же секунду обступают его со всех сторон. Он обнимает одного металлическими руками.
– Вы только посмотрите на этих прекрасных детишек! – говорит он. – Какие резвые существа!
Для приезжих в Хобс Лэндинг дядя Дигби являет собой пугающее зрелище. Его лицо, как и глаза, мертво, а голова – не более чем сохранившаяся часть трупа, застывшая словно каменное изваяние; но мозг, все еще находящийся внутри, полон жизни, и способность говорить ему дарит голосовой аппарат, расположенный чуть ниже стеклянного купола.
Воспользовавшись тем, что дети отвлеклись, мистер Уормкейк достает маленькую деревянную шкатулку, едва заметную на книжной полке. Он открывает ее и вынимает мясистую нижнюю часть человеческого лица – кусок от губного желобка до изгиба подбородка, который увлажняет неглубокая лужа крови. Конструкцией из шпагатов и шестеренок к куску прикреплен язык. Натянув эластичную ленту на череп, мистер Уормкейк надевает половину лица и толкает язык в рот. Кровь начинает стекать по нижней челюсти и пятнает белый воротник накрахмаленной рубашки. Даже меня – человека, выросшего в Хобс Лэндинге и повидавшего много вещей необычнее этой, – такое зрелище обескураживает.
Джонатан Уормкейк не выходит в свет уже двадцать лет, с тех пор, как обнажился его череп, и я понимаю, что мне первому из тех, кто не принадлежит этому дому, довелось стать свидетелем данной процедуры.
Сегодня мистер Уормкейк умрет, и как священник местной Церкви Червя я обязан провести ритуал, знаменующий конец его жизни.
Никто не знает, как умирает упырь. Кажется, этого не знает он сам, так как покинул норы мальчишкой и не был посвящен в таинства. Сны, дарованные Червем, изобилующие образами отслаивающейся кожи и огромных черных коршунов, парящих в потоках ночного воздуха, наводят на мысль, что конец – лишь метаморфоза. Но у нас нет формулы, с помощью которой можно было бы хоть как-то расшифровать эти сны. А потому ответ на вопрос, что ждет по ту сторону смерти, остается открытым.
Он растягивает губы и шевелит языком, будто примеряет новый костюм и проверяет, как тот сидит. Удовлетворившись, по всей видимости, посадкой новинки, он наконец смотрит на меня:
– Я рад, что вы пришли, особенно сегодня.
– Должен признаться, меня удивило, что ваш выбор пал на вечер Ярмарки Черепушек. Сегодня от постороннего внимания не спрячешься.
Он смотрит на толпу детей, которую дядя Дигби осторожно направляет к большому окну на залив. В их движениях читается возбуждение и страх – тот же клубок эмоций я ощущал, когда был на их месте.
– Я не собираюсь портить им праздник, – говорит он. – Сегодня их день. Не мой.
Не думаю, что это вся правда. Пусть дети и прошли отбор для участия в Ярмарке Черепушек, чтобы стать звездами церемонии открытия, пышность и торжественность события призваны чествовать не детей, а Червя и значимость церкви в этом городишке. Но в действительности празднеством мы славим Джонатана Уормкейка. Ни провальная избирательная кампания в мэры в середине семидесятых, ни последствия Ночной Войны, ни изобличающие секреты, обнародованные вследствие небезызвестного предательства его лучшего друга, Вацлава Слипвикета, – ничто не могло отобрать власть, которую Уормкейк обрел над Хобс Лэндингом, и каждый год Ярмарка Черепушек прославляет и укрепляет ее.
К тому же сегодняшний день знаменует сотню лет со дня его грандиозного появления в городе, а также скорое прощание с нашим миром, потому в его ложную скромность верится с трудом.
– Присядьте, – говорит он, указывая на самое удобное кресло в комнате.
Кресло с высокой спинкой и мягкими подушками, которые обычно ставят в своих гостиных английские лорды. От шахматного столика в углу Уормкейк берет еще один стул, поменьше, и придвигает его ближе, чтобы мы могли говорить свободно. Он медленно опускается на него и вздыхает с вымученным удовлетворением оттого, что тело пришло наконец в покой. Думаю, если бы он все еще имел глаза, то сейчас бы их закрыл.
Дядя Дигби тем временем рассаживает детей на складные стулья, стоящие в два ряда. Она раздает им газировку и контейнеры с попкорном, тщетно пытаясь всех успокоить, и закуски привлекают внимание.
– Говорили ли вы с кем-нибудь из детей после того, как они увидели сон? – спрашивает меня Уормкейк.
– Нет. Некоторые приходили в церковь с родителями, но ни с кем из них я лично не разговаривал. Этим занимаюсь не я, а другие.
– Насколько я понимаю, на некоторых детей сны производят сильное впечатление.
– Быть избранником Червя – почетная, но пугающая роль. Дарованные сны слишком яркие и насыщенные. Для кого-то они могут стать крайне болезненным опытом.
– Прискорбно слышать.
Я бросаю взгляд на рассевшихся детей, пихающих в рот пригоршни попкорна, который разлетается повсюду. От них исходит дикая энергия – потрескивающее живое излучение, от которого встают дыбом волосы, – и чтобы не дать ей пролиться слезами и хаосом, надо быть умелым укротителем. Как дядя Дигби. Самый дружелюбный член Замороженного Парламента долгое время являлся представителем семьи, а также доверенным лицом самого мистера Уормкейка. Многие считают, что без его неизменных усилий отношения между Уормкейками и жителями Хобс Лэндинга давным-давно перешли бы в жестокое насилие. Не все принимали новую церковь в первые годы.
– По правде говоря, я не хочу, чтобы кто-то знал, зачем вы здесь. Не хочу делать из своей смерти представление. Если бы вы пришли ко мне в любой другой день, то все бы заметили, и догадаться о причинах не составило бы труда. Но сегодня все внимание города приковано к ярмарке. К тому же я вижу в этом некую закономерность. Круг замкнулся.
– Простите за вопрос, мистер Уормкейк, но по долгу службы я обязан спросить: вы решились на этот шаг из-за смерти Девушки-Орхидеи?
Он бросает на меня мрачный взгляд. Конечно, считать эмоции с голого черепа невозможно, да и губной протез не способствует экспрессии, но тяжесть, с какой на меня обрушился его взор, без сомнения, указывает на раздражение.
– Так ее звали городские. Настоящее имя – Гретхен. Называйте ее так.
– Прошу прощения. Суть вопроса от этого не меняется. Если вы запятнаны горем, то не сможете окончательно покинуть этот мир.
– Я принес вам эту веру. Не вздумайте учить меня.
Я молча принимаю его укор.
Долгое время мы сидим в тишине, и на мгновение я переключаюсь на возбужденно переговаривающихся детей и на дядю Дигби, рассказывающего старую байку про то, как в залив вернулся Кракен. Старую для меня, но не для детей. Мистер Уормкейк возвращается к беседе, но меняет тему.
– Вы сказали про болезненный опыт. Похоже, знаете об этом не понаслышке. Вы ведь уже бывали в этом доме, не так ли?
– Бывал. Когда я был ребенком, меня тоже призвал сон на Ярмарку Черепушек. Семьдесят лет назад. На самую первую Ярмарку.
– Надо же. Это уже интересно . Именно вам выпало исполнить мой смертный ритуал. Сколько же вам тогда, получается? Восемьдесят? Вы выглядите очень молодо.
Я улыбаюсь.
– Благодарю. Но молодым себя не ощущаю.
– А как по-другому, в наше-то время? Что ж, полагаю, мне следует сказать «с возвращением».
Кажется, что в комнату втиснулись несколько пластов истории, от этого кружится голова. Сегодня я посещаю сразу три ярмарки: Ежегодную Семидесятую Ярмарку Черепушек, которая начнется ближе к вечеру; первую Ярмарку Черепушек, которая состоялась семьдесят лет назад, в 1944 году, и положила начало моей карьере в Церкви; и Ярмарку Холодной Воды, состоявшуюся сто лет назад, в 1914 году, про которую дядя Дигби вскоре начнет свой рассказ. То, что мистер Уормкейк решил умереть именно в эту ночь, а также выбрал меня в качестве исполнителя, не может быть исключительным совпадением.
Словно по команде голос дяди Дигби заполняет маленькую комнату.
– Дети, успокойтесь. Тише. Пора начинать.
Услышав эти слова, дети затихают, словно на них наложили магическое заклинание. Они смиренно сидят на стульях и наконец начинают осознавать торжественность случая. Рвущееся наружу беспокойство проявляется лишь в брошенных украдкой взглядах и, в случае с коротко стриженным мальчишкой, едва сдерживаемых слезах.
Я помню четко и ясно, как семьдесят лет назад, когда я был юнцом, радостный ужас, вызванный кошмаром, приглашающим меня в дом монстра, наполнял меня до краев. И с удивлением понимаю, что в моих глазах тоже стоят слезы. Еще большее удивление мне приносит твердая и костлявая рука мистера Уормкейка в перчатке, сжавшая мою собственную.
– Я рад, что пришли именно вы, – говорит он. – В этом тоже есть своя закономерность. Порядок мира успокаивает тревоги сердца.
Конечно, я польщен.
Но когда дядя Дигби начинает свой рассказ, трудно вспомнить что-то, кроме крови.

* * *

– Сотню лет назад, – говорит детям дядя Дигби, – три маленьких упыря решили погулять. Их звали Уормкейк, Слипвикет и Стабблгат, и они были лучшими друзьями с рождения. Родители разрешали им играть на кладбище после того, как зайдет солнце и закроют ворота. В ту ночь среди надгробий возились и другие дети, но сегодня речь пойдет только о нашей троице. Другие дети были совершенно обыкновенными, и потому слушать о них совсем неинтересно.
Той ночью, когда дети вылезли на поверхность, произошло два удивительных события. Кто-нибудь знает, что это за события?
Нет? Тогда давайте я вам расскажу. Во-первых, в ту ночь на поверхность их выпустили чуть раньше обычного. На землю опустился полумрак, и упыри могли без страха выползать из своих нор, но детям подниматься на поверхность в такую рань часто запрещалось. Однако в тот вечер Червь послал слово о собрании в склепе – о срочном собрании, на котором следовало провести обряд, именуемый Обрядом Смерти. Детям это название ни о чем не говорило, а на взрослых нагоняло уныние. В тот вечер дети не должны были мешаться под ногами. Конечно, можно спорить о мудрости этого поступка, но упыри по своей природе – замкнутый и спокойный народ, потому никто не предполагал, что может случиться плохое.
Вторым необычным происшествием в ту ночь стала Ярмарка Холодной Воды.
Ее проводили ежегодно в октябре. Традиции следовали долгие годы. Так Хобс Лэндинг праздновал свое родство с Чесапикским заливом и прославлял день, когда Кракен, поднявшийся из пучин залива, хотел уничтожить город, но был повержен смекалкой и сообразительностью жителей. В ту ночь ярмарка переехала. Привычным местом проведения была северная часть города, и с кладбища ничего не было видно. Но землю выкупили, новому владельцу не понравились расхаживающие по собственности толпы людей, поэтому жителям пришлось устраивать ярмарку у подножия холма.
Маленькие упыри никогда не видели ничего подобного! Представьте, что всю жизнь живете в норах, среди тьмы, камней и холодной земли. Всякий раз, выходя на поверхность, вы видите звезды и их отражение на водной глади, можете рассмотреть огни города, сверкающие будто драгоценные камни. Но ярмарка? Невиданное зрелище! Она походила на яркий мазок краски, переливающийся разными цветами в темной синеве сумрака, в центре которой находилось огромное, украшенное гирляндами колесо обозрения, и в раскачивающихся вагончиках сидели люди.

– Колесо обозрения! – кричит коротко стриженный мальчик, который плакал всего несколько минут назад. И хотя нос его еще красный, в глазах блестят уже не слезы, а нечто иное. 

Да-да, колесо обозрения! Они в жизни его не видели. Можете себе представить?
Под ним раскинулась деревенька из пестрых палаток, полнившаяся новыми, удивительными ароматами – сахарной ваты, жареного арахиса, горячего сидра. Веселые крики детей доносились до упырей подобно ветерку из великолепного склепа. И наши чумазые детишки как зачарованные стояли у забора, вцепившись в прутья ручками и втиснув между ними мордочки.
На мгновение им показалось, что все это имеет отношение к Обряду Смерти, о котором только и говорили взрослые.
– Думаешь, они всегда так кричат? – спросил Слипвикет.
– Ну, конечно, – ответил Уормкейк. – Это ведь ярмарка. Там надо кричать.
На самом деле, дети, он ничего не знал про ярмарку. Но уже тогда ему нравилось умничать.

От этих слов дети смеются. Вероятно, этой шутке не первый год, но я все равно бросаю взгляд на мистера Уормкейка, чтобы увидеть его реакцию; однако фальшивый рот неподвижен. 

Слипвикет очень тяжело и грустно вздохнул. Если бы вы услышали этот вздох, вы бы сразу заплакали – столько в нем слышалось грусти. А потом он сказал:
– Как бы я хотел попасть туда, где все только и кричат.

Дядя Дигби разыгрывает целое представление: кладет руки на стеклянный купол головы и произносит слова дрожащим голосом, полным печали. На детей уловка производит неизгладимое впечатление. 

– Это невозможно, – отвечает Стабблгат. – Нам нельзя выходить за забор.
Стабблгат был самым нудным на свете упырем, во всем видел лишь унылость и неприятности. Он постоянно находился в дурном настроении, вечно жаловался и никогда не хотел пробовать ничего нового. И когда вырос, обязательно стал бы чьим-нибудь отцом – скучнее создания не придумаешь. Иногда друзья хотели избавиться от такого друга, но не могли так поступить. Они были хорошими детками и знали, что нельзя бросать друзей, даже самых-самых скучных.
– Пойдемте, – сказал Стабблгат. – Поиграем в черепушку.

На этих словах дети оживляются, словно через них прошел электрический разряд. Они ерзают на стульях и вскрикивают «Черепушка!» подобно фазанам в кустах ежевики. На их лицах читаются восторг и испуг. Каждый – миниатюрный бурлящий вулкан. 

Вот это да! Знаете ли вы, дети, что за игра такая, черепушка?

– Знаем, знаем! 
– Я знаю! 
– Да-да! 

Замечательно! На случай, если кто-то не знает, я расскажу. Черепушка – самая любимая игра упырей на целом свете. Правила таковы: нужно найти черепушку, а затем пинать ее друг другу, пока она не развалится на кусочки. Тот, от чьего удара она развалится, проиграл и должен съесть все, что находится внутри. А что находится внутри черепушки?

– Мозг! 
– Фу-у-у! 

Вот именно! А мозг, как мы все знаем, это самое невкусное. Он весь липкий от печалей и сожалений, испытанных при жизни, и чем старше мозг, тем противнее на вкус. Обычно, пока проигравший ест, другие игроки танцуют вокруг него и кричат хором. А что они кричат?

– Поплатился черепушкой! Поплатился черепушкой! – кричат дети. 

Да-да! Еще во время игры нельзя стоять на месте, а тот, кому удается заставить черепушку отскочить от надгробия к другому игроку, заслуживает восхищения, потому что так она быстрее разобьется. Конечно, можно этого не делать, бить осторожно и бережно. Но разве интересно играть с трусишками? Обычно упыри используют черепушки взрослых, пролежавших в земле меньше года. Но отважные игроки бросают вызов мастерству и выбирают черепушки младенцев.
Тогда одного из них посылают за черепом в склеп, за которым следят кладбищенские садовники. Они всегда припасают черепушку-другую для детей.
Время за игрой пролетало незаметно, и черепушка отскакивала то от дерева, то от надгробия, то от камня. С таким крепким черепом игра обещала длиться очень долго.
Но наш юный мистер Уормкейк быстро заскучал. Он никак не мог выбросить из головы ярмарку, огни, запахи и, прежде всего, крики. Они звенели в ушах и отвлекали от игры. Вскоре он вернулся к забору. К тому времени стемнело, и ярмарка сверкала во тьме, подобно великолепной россыпи грибов.
К нему подошли друзья.
– Ты чего? – спросил Стабблгат. – Мы ведь еще играем. Все думают, что ты струсил.
– Я не струсил, – ответил Уормкейк. И только он произнес эти слова, его охватила решимость. – Я ничего не боюсь. Я пойду на ярмарку.
Слипвикет и Стабблгат, потрясенные, замолчали. Их объяли священный ужас и благоговейный трепет, которые обычно завладевают людьми в церкви. Ничего возмутительнее они в жизни не слышали.
– Нельзя туда ходить, – возразил Стабблгат.
– Почему?
– Потому что нельзя. Там живут люди солнца.
– И что?
– Они противные!

Эта фраза нравится не всем детям. Они морщат свои маленькие лица от возмущения. 

Погодите-погодите! Вы должны понять, какими упыри видели людей в то время. Вы казались им очень странными. Представьте город на Луне – вот чем для них был Хобс Лэндинг. Люди ездили верхом на лошадях и разгуливали под солнцем. Причем никто их не заставлял, представляете? Разве кто так делает?

Этим детей удается задобрить, они начинают хихикать. 
А когда люди приходят на кладбище, выглядят грустными и смущенными. Они закапывают своих мертвецов так, как кошки закапывают дерьмо. Все люди мягкие и рыхлые и едят все, что попадется под руку, словно тараканы и крысы.

– Мы не тараканы! – раздается крик. 

Конечно нет! Но упыри этого не понимали и боялись вас. Выдумывали про вас страшные истории. Чтобы дети и не думали, как убежать из нор, – а это было важно, потому что взрослые не хотели, чтобы норы обнаружили люди. Упыри живут под городами людей солнца с тех пор, как те появились на свете, и всегда скрывали свое существование. Они боялись того, что может случиться, если их обнаружат. Разве можно винить их за это?
Но юного мистера Уормкейка не останавливали ни слухи, ни легенды.
– Я иду на ярмарку. Хочу узнать, что в ней особенного.
В те времена ворота кладбища еще не отягощали замки и цепи – была лишь простая щеколда, отполированная и смазанная маслом, которую Уормкейк открыл без усилий. Ворота распахнулись, и, подобно праздничному столу, перед детьми разверзся огромный сверкающий мир. Уормкейк повернулся и посмотрел на своих друзей. Позади, за их спинами, собралась толпа детей, забывших про игру. Их мордочки выражали целую палитру эмоций: от страха и восхищения до неприкрытого отвращения.
– Ну что? – сказал он друзьям. – Струсили, что ли?
Никто не смел называть Слипвикета трусом. Он пересек линию ворот, устроив настоящее зрелище: нарочито высоко поднимал ногу и с силой впечатывал ее в землю. Свое шествие завершил счастливым прыжком, а затем взглянул на Стабблгата, бездействовавшего на кладбищенской земле с перекошенной от волнения мордочкой. Он положил ладошки на широкое пузо и легонько похлопал его, как всегда делал в минуты сильной тревоги.
В то самое мгновение, когда он замешкался, раздумывая, не вернуться ли и не рассказать ли взрослым о произошедшем, у подножия холма случилось нечто, вызвавшее новый всплеск криков, которые, взлетев в воздух, градом обрушились на упырей. Казалось, Слипвикет всем телом тянулся им навстречу, будто его притягивал огромный магнит. Он взглянул на Стабблгата с жуткой тоской и болью. Сомнения третьего были наконец развеяны, и он прошел через ворота тяжело и крайне неохотно.
За воротами его ждали радостные вопли друзей.
И прежде, чем кто-либо из них успел что-то сказать, бледный маленький упырь Слипвикет бросился бежать вниз по волнам зеленой травы. Не медля ни секунды, двое друзей нырнули за ним в высокую траву, в лунном свете походившую на волнующийся океан. Несомненно, восторг их был молчаливым: причина тому – серьезность совершенного преступления. И Уормкейк сдерживал вопль восторга, бьющийся в легких.
Но то был бунт, настоящий бунт. Они отвергали правила, установленные родителями, и наслаждались нарастающим возбуждением. Даже Стабблгат чувствовал, как оно раскаляет его поросшую мхом душу.

* * *

Разумеется, рассказ дяди Дигби пробудил воспоминания о моей первой ярмарке.
Сон Червя я увидел в 1944 году, в двенадцать лет. Ярмарка Холодной Воды не проводилась уже тридцать лет – с тех пор, как случилась та кровопролитная ночь, о которой рассказывает дядя Дигби. А больше Хобс Лэндинг ничего не праздновал. Но в тот год – хотя мы того еще не знали, – на свет появилась новая традиция: Ярмарка Черепушек.
Я был шестым. Я слышал о снах других детей и поэтому понимал, хоть и весьма отстраненно, что он может присниться и мне. О сне было известно одно: родители боялись его до ужаса. Они знали, что это как-то связано с кланом Уормкейков, и этой связи было достаточно для опасений. В 1944 году Уормкейки мирно – по большей части – жили в особняке уже как тридцать лет, но многие жители города считали их воплощением зла. Почти каждый родитель был на той Ярмарке Холодной Воды, и о прощении не могло быть и речи. А тот факт, что Девушка-Орхидея приезжала в город и ходила в те же самые магазины, что и остальные, все только усугублял, насколько я понимаю.
– Посмотрите, какая важная, – говорили все. – Думает, она – одна из нас. У ее мужа хотя бы хватает совести не показываться из своего ужасного древнего особняка.
Я и мои друзья были слишком юны, чтобы обременять себя страхами и предрассудками взрослых. К тому же Девушку-Орхидею мы считали красавицей: когда она приезжала в город, через окна и витрины мы наблюдали, как она гордо шагает по Полар-стрит без свиты слуг или друзей. Она всегда надевала яркое красивое платье, кружившееся вокруг ее ног, закалывала волосы, как полагается, и высоко держала голову. Вспоминая это сейчас, я думаю, что так она бросала всем вызов. Мы пытались разглядеть на ее лице рубцы в местах, где должна была раскрываться кожа, но не могли подобраться близко – никогда не осмеливались.
И верили, что тот, кто женился на Девушке-Орхидее, не может быть ужасным. К тому же мистер Уормкейк всегда приходил на школьные спектакли, зимой приводил своих детей на ледовый каток, а как-то раз устроил самую невероятную вечеринку на Хеллоуин. Правда, половина города проигнорировала приглашение, но дети сумели на нее улизнуть.
Мы слышали про Церковь Червя. Соседние города потихоньку обращались, отрекаясь от старого бога и принимая нового, проникающего сквозь плоть. А некоторые соседи одного возраста с нашими родителями, тоже пережившие ту ночь, даже стали священниками. Они бродили по городу в поношенных белых одеяниях, без умолку болтая о том, что плоть есть мясо, как важно очищать от него кость, и еще о многом, что казалось нам странным, но волнующим. А потому, когда детям Хобс Лэндинга начали сниться сны Червя, нас это беспокоило гораздо меньше, чем наших родителей, бабушек и дедушек. Поначалу мы даже завидовали. Кристине Лоденер, которая всего на год младше меня, сон приснился первой. После нее был малыш Эдди Брах. Они сболтнули об этом в школе, и все узнали. Слухи ползли пугающие, но мы хотели, чтобы досталось и нам. Казалось, их посвятили в тайну, окутывавшую Уормкейков, и те, кто не входил в круг посвященных, умирали от зависти.
Я, наверное, завидовал больше всех и при любой встрече с избранными окатывал их своим презрением, говоря, что упыри проберутся в их дома под покровом ночи, украдут из постелей и скормят своему драгоценному Червю. Я довел Эдди до слез, чему был несказанно рад. Его выбрали, а меня – нет, и я ненавидел его за это.
До тех пор, пока через несколько дней сам не увидел сон.
Говорят, что он для всех разный. Мне казалось, что я вижу сон наяву. Я выбрался из постели рано утром, но было еще темно, и родители спали. Спотыкаясь, я направился в уборную; долго сидел на унитазе, ожидая, пока произойдет то, чего от меня настойчиво требовал организм, но оно все никак не происходило. Помню, как слишком серьезно переживал по этому незначительному поводу. Ситуация меня очень пугала, и я воспринял ее как знак того, что скоро умру.
Я вышел из уборной и направился в спальню родителей, чтобы сообщить о приближении моей неминуемой кончины. Тогда, во сне, я знал, что они посмеются надо мной, и возненавидел их.
А затем почувствовал в животе острую боль, упал на колени, и меня начало тошнить личинками и червями. Их было много. Они не кончались, с каждым болезненным спазмом извергались из меня и шлепались на пол, извиваясь в крови и слюне. Всё шлепались, и шлепались, и шлепались. Когда я смог встать, все тело ощущалось сморщенным, смятым и пустым мешком. Я рухнул на пол и обессиленно пополз обратно в свою комнату.
Утром, как обычно, я спустился к завтраку, и пока папа суетился на кухне, разыскивая ключи и шляпу, а мама стояла, прислонившись к столешнице с сигаретой в руках, я рассказал им, что видел сон, о котором все говорят.
Они оба замерли. Мама посмотрела на меня и спросила:
– Ты уверен, что это тот самый сон? Что ты видел? Что он значит?
– Они устраивают ярмарку. Я должен на нее пойти.
Все было, конечно, странно: я не видел во сне никакой ярмарки. Но знание прочно засело в голове. Таков путь Червя.
– Какая еще ярмарка? – спросил отец. – Нет у нас никаких ярмарок.
– Уормкейки, – ответил я. – Уормкейки устраивают ее в своем особняке.
Родители переглянулись.
– И они пригласили тебя во сне? – спросил отец.
– Не то чтобы пригласили. Червь сказал мне, что я должен прийти.
– Это повестка, – сказала мама. – Именно об этом говорила Кэрол. Приказ.
– Черта с два, – сказал отец. – Кем они себя возомнили, эти уродцы?
– Я должен пойти, пап.
– Ты ни черта им не должен. Никто из нас не должен.
Я заплакал, потому что не мог и помыслить о том, чтобы проигнорировать сон. А еще потому, что почувствовал знакомый спазм и испугался, что изо рта снова полезут личинки. Мне казалось, они извиваются внутри, прогрызают путь наружу через давно мертвое тело. Я не знал, как донести до родителей то, что знал сам: Червь опустошил меня и предлагал наполнить снова. Отказаться от его предложения значило прожить остаток жизни как пустая телесная оболочка.
Слезы полились градом, омывая раскрасневшееся лицо, щеки горели, а всхлипы вырывались слабым шипением. Мама бросилась ко мне и крепко обняла, шепча на ухо то, что обычно в таких случаях говорят мамы.
– Я должен туда пойти, – повторял я. – Я должен пойти, должен. Я должен.

* * *

Я смотрю на профили детей, обративших свои маленькие лица к дяде Дигби как подсолнухи к солнцу, и пытаюсь представить себя на их месте много лет назад. За окном пылает закат, над заливом сгущается тьма. Свет в стеклянном куполе дяди Дигби освещает зеленый раствор, и его бледное мертвое лицо окружает розовый нимб.
Должно быть, я видел ту же картинку, когда сидел на стуле в окружении других детей. Но этого я не помню. Помню только страх. Скорее всего, я смеялся над шутками, как и все остальные.
Черепушка – это в каком-то смысле вышибалы. Суть игры не в том, чтобы обойти других и наслаждаться победой, а в искусственном отборе.
Похоже, Джонатана Уормкейка история больше не интересует. Его внимание приковано к темнеющей воде за окном. И хотя ее имя еще не прозвучало, образ Девушки Орхидеи тенью навис над всей историей. Интересно, причиняет ли ему это боль? Скорбь для упыря – слабость. Они презирают скорбь. Скорбящим в их мире места нет. Я смотрю на твердый чистый изгиб его черепа и пытаюсь понять, что происходит внутри.

* * *

– Они были смышлеными маленькими упырями, – говорит дядя Дигби, – а потому держались в тени. Не хотели, чтобы кто-то их заметил. Если прищуритесь, то вряд ли сможете отличить ребенка упыря от человеческого. Да, это правда, они бледнее, более худые и, присмотревшись, легко заметить, что их глаза похожи на маленькие пустые черные дыры. Но только присмотревшись. А на ярмарке никто не присматривался. Слишком многое нужно было успеть увидеть. Так что Уормкейк и его друзья незаметно проскользнули в толпу и бродили везде, где хотели.
Разноцветные полосатые палатки, небольшие будки с играми, загоны со свиньями и ослами, запахи сахарной ваты, фритюра и навоза – все это было для них ново и удивительно. Но больше всего их поразили пребывавшие в веселом возбуждении люди: они прогуливались по ярмарке, бегали, обнимались, смеялись и хлопали друг друга по плечу. Некоторые даже прижимались друг к другу губами в ужасающем человеческом поцелуе.

Дети заливаются смехом. Он еще слишком юны, и сама идея поцелуя для них нелепа. 

На ярмарке было много малышей, таких, как они, и таких, как вы. Они роились словно голодные мухи, бегали от палатки к палатке и стояли в очередях, источая столько дикой энергии, что казалось, вскоре по их волосам побегут разряды.
И видеть людей в таком состоянии было тревожно. Казалось, они всё глубже погружаются в безумие. Ведь упыри привыкли видеть их совсем другими: тихим, покойным лакомством в деревянном ящике. Наблюдать за живыми – все равно что наблюдать, как маленький червячок превращается в прекрасную муху, только чуть менее волнительно, поскольку людское зрелище было шумным и уродливым.

Одна малышка поднимает руку. Кажется, она рассердилась. Когда дядя Дигби замечает ее, она говорит: 
– Мухи совсем не прекрасные. Они противные. 
– А я думаю, что противная ты, – парирует дядя Дигби. – Скоро в твой животик набьются тысячи мух, и они будут откладывать свои яйца и делать личинок, а еще испражняться твоей съеденной плотью, высосав из нее все соки. Так что тебе стоит следить за своим маленьким грязным ртом, дорогая. 
Девочка начинает потрясенно рыдать, в то время как другие дети молчат или грустно посмеиваются. 
В первый раз, с тех пор как начался рассказ, Уормкейк решает вмешаться. 
– Дядя Дигби, – укоряет он. 
– Мне очень жаль, – отвечает дядя Дигби. – Милые дети, пожалуйста, простите меня. Сегодня чудесная ночь. Давайте вернемся к нашей истории, хорошо? 
Дети молчат. Дядя Дигби продолжает рассказ. 

Итак, наши обеспокоенные поведением людей друзья пробирались сквозь толпу. Они знали, что рано или поздно все люди достигнут своего истинного состояния и встретят долгую тьму земли, но увиденный краткий беспорядочный взрыв жизни породил в душе упырей восхищенный стыд.
– Отвратительно, – сказал Стабблгат. – Нам нельзя на такое смотреть. Это неприлично.
– Я в жизни не видел ничего удивительнее, – сказал юный мастер Уормкейк и с мужеством, которым всегда отличался, зашагал прямо в сердце ярмарки, размахивая руками и вскинув голову, будто самый маленький повелитель червей на свете.
Никто не станет вас винить, если вы подумаете, что кто-нибудь точно должен был заметить его и броситься наутек, или закричать от страха, или броситься за вилами и лопатами. Но людям свойственен самообман. Давайте будем честны, дети. Вы верите, что ваша недолгая любовь с солнцем – единственная и настоящая жизнь. Одна из вас, к примеру, и вовсе расстраивается, задумываясь о красоте мухи. Вы лелеете уютные иллюзии. В тот вечер люди видели в упырях жалких представителей своего вида. Болезненных детей, пораженных таинственным недугом, от которого синеет плоть и на кости натягивается кожа. Бедных созданий, которых можно жалеть и о которых можно переживать, даже если они вызывают легкое отвращение. Потому люди делали вид, что не замечают наших упырей. Они уводили своих чад на безопасное расстояние и продолжали веселье в стенах выстроенного невежества.

Мистер Уормкейк наклоняется ко мне и шепчет в ухо: 
– Не совсем. Взрослые не обращали на нас внимания, это верно. Но человеческие дети знали, кто мы есть на самом деле. Они тыкали в нас пальцами и содрогались. Или плакали. Все это было так весело. 

* * *

Я хотел на ярмарку. Именно это я силился сказать своим родителям, но так и не смог. Да, сам по себе призыв являлся ужасающим, но еще он был откровением, которого я все это время жаждал. Теперь я присоединился к Кристине Лоденер и плаксе Эдди Браху. В ту ночь сон приснился еще двум детям, а к концу недели нас стало четырнадцать. После этого сны прекратились, и все поняли, что выбрали нас. Только нас.
Мы стали избранными, объектом зависти и восхищения. Были и те, кто, подобно мне, не мог вынести зависти, и мы стали жертвами тех же издевательств, которым я ранее подвергал других. Но нас было много, и единство дарило утешение и защиту. Мы вместе обедали и гуляли на выходных. Разница в возрасте – самому младшему шесть, старшему двенадцать – была достаточно большой, и в обычных обстоятельствах мы бы ни за что не стали общаться. Червь все изменил.
Город гудел от разговоров. Не только о четырнадцати избранных детях, но и о ярмарке. За тридцать лет, прошедших с прибытия Уормкейка, Хобс Лэндинг не видел ничего подобного. А потому позволить Уормкейку возродить ярмарку казалось вполне уместным кощунством. На телефонных столбах, витринах магазинов и в библиотеках начали появляться листовки:

«Первая Ежегодная вечеринка Черепушек состоится на территории особняка Уормкейков в последние выходные сентября 1944 года. Ярмарку торжественно откроют Избранные Дети Хобс Лэндинга. Живой Труп приглашает всех вас принять участие в празднике жизни!»

Люди были заинтригованы. Раз мистер Уормкейк использовал свое прозвище, против которого прежде яростно возражал – он, поймите же, совсем не труп, – значить это могло одно: он протягивал жителям Хобс Лэндинга оливковую ветвь. Кто в таком случае откажется? Весь его клан не собирался никуда уезжать. Не разумнее ли попытаться установить дружественные отношения с самой известной семьей в городе?
Мои родители отчаялись. Прознав о моем желании, они строго запретили идти на ярмарку, несмотря на слезы в первый день после сна. Но меня это не беспокоило. Я знал, что Червь поможет мне. Я должен был присутствовать на ярмарке, и Червь сделает все, чтобы так и вышло.
Так оно и вышло. В день открытия Первой Ежегодной Ярмарки Черепушек я направился ко входной двери, ожидая сопротивления. Мои родители сидели в гостиной: мама с опущенной головой обнимала себя, а отец выглядел одновременно испуганным и разъяренным. Они видели, что я ухожу, но не сделали ни малейшего движения, чтобы помешать. Много лет спустя я узнал, что накануне того дня каждый из них получил сон от Червя. Не знаю, что они видели, но точно знаю, что с тех пор ни один родитель не пытался помешать своему избранному чаду.
Сейчас, конечно, такая мысль даже не приходит никому в голову.
– Будь осторожен, – сказала мама прежде, чем я закрыл за собой дверь.
С остальными мы договорились встретиться у аптеки. Как только все собрались, группой двинулись через центр города, мимо кучек любопытных соседей, вверх по дороге, ведущей к особняку у залива.
Солнце клонилось к закату.

* * *

– Сначала они прокатились на колесе обозрения, – сказал дядя Дигби. Из вагончика они рассматривали раскинувшуюся внизу ярмарку, Хобс Лэндинг и свое родное кладбище на холме. Вдали от города, у самого берега, стоял трехэтажный особняк, который, как считали люди, был давно заброшен и населен призраками. Даже взрослые упыри во время редких ночных вылазок не совались туда. Но то была лишь часть гобелена.
Ярмарка Холодной Воды являлась цветком света на темной земле и была гораздо больше, чем казалась на первый взгляд. Пока кабинка подплывала к пику в прохладе ночного воздуха, Уормкейк завороженно глядел на звезды, которые никогда не видел так близко. Он отыскивал созвездия, которым его учили – вот Салотопный Горшок, а там Заплесневелый Король, – и вытягивал руки над головой, водя по ним пальцами. Кабинка качнулась и поехала вниз, и ему показалось, что пальцы оставляют на небе огненные следы.
– Давайте больше никогда не вернемся домой, – сказал Уормкейк.
Если друзья и услышали его, то не подали виду.
Они не ведали, что прямо под холмом могил их родители вовсю готовились к Обряду Смерти. Заметил ли кто-нибудь пропажу детей? Кто-то ведь должен был. Но мог ли этот кто-то хоть что-то изменить?

* * *

Что же было дальше, дети? О чем вы на самом деле пришли послушать?

Казалось, он бросил зажженную спичку в бочку с петардами. Все дети взрываются разом: 
– Шоу уродов!
– Палатка с уродцами!
– Шоу уродов! Шоу уродов!
Дядя Дигби поднимает металлические руки, и из голосового аппарата под куполом раздается смешок. Пузырьки начинают кружить вокруг безжизненной плавающей головы, и на мгновение мне кажется, что в этой невыразительной части его тела я могу распознать искреннюю радость. 
Если несколько минут назад в комнате витало напряжение, теперь оно вмиг развеялось благодаря маниакальному волнению, пробудившемуся при упоминании уродцев. Вот про что дети больше всего хотят услышать. 

Вот это да, какой сюрприз. А я-то думал, что вам интересно послушать про упырей. Может, вы хотите узнать имена всех взрослых? Или то, как они добывали пищу из гробов? Занимательнейший процесс, скажу я вам.

– Не-е-е-ет! 

Что же. Уродцы так уродцы.
Упыри остановились у палатки в бело-зеленую полоску, с вывеской, под которой сидел сгорбившийся старик. На вывеске красной краской было написано огромное дивное слово: УРОДЦЫ. Старик взглянул на детей пожелтевшими глазами – он стал первым, кто присмотрелся к ним, – и спросил:
– Чего стоим? Пришли посмотреть или хотите присоединиться?
Он постучал по вывеске длинным пальцем, заставляя их снова взглянуть на нее. Под словом УРОДЦЫ изящным почерком был выведен список буквами меньшего размера. Он гласил: САМАЯ КРАСИВАЯ РУСАЛКА В МИРЕ, ВЕЛИКАН С ДВУМЯ ЛИЦАМИ и, как вы уже догадались, ДЕВУШКА-ОРХИДЕЯ.
– Проходите, ребята. Смотрите, чтобы вас не оставили там навсегда.
И они встали в очередь. Занавески делили палатку на три комнаты, поэтому люди выстроились в шеренгу. С шестов свисали фонари – вереница огней усеивала крышу палатки.
Первым уродцем стал человек в клетке под два метра ростом и в потрепанных брюках. Выглядел он сонным и глуповатым. Явно давно не брился, отчего борода густой щетиной топорщилась на правой щеке и подбородке. На левой щеке она шла проплешинами, главным образом, потому, что там росло его второе лицо: дряблое и едва сформировавшееся, будто сползшее с головы и собранное на шее. На втором лице виднелся один мигающий голубой глаз, а рядом, там, где надлежало быть второму, красовался нос. Между шеей и плечом зиял большой открытый рот с маленьким языком, который постоянно облизывал потрескавшиеся губы.
Табличка над клеткой гласила: БРУНО, ПОЖИРАТЕЛЬ ДЕТЕЙ.
Упыри зачарованно разглядывали второе лицо, но поедание детей не казалось таким поразительным. Ведь детей они тоже сожрали немало.
Следующей была САМАЯ КРАСИВАЯ РУСАЛКА НА СВЕТЕ. С этим уродцем не повезло, потому что она лежала на самом дне аквариума. Чешуйчатый хвост прижимался к стеклу, так что сначала все подумали, что в аквариуме сидит огромный карп. Только спустя какое-то время они разглядели растущий из хвоста человеческий торс, свернувшийся клубком и скрытый от пристального взгляда посетителей. Это была спина женщины, позвонки выступали из-под смуглой кожи. Длинные черные волосы парили вокруг головы, как чернила осьминога.
Наконец они перешли в следующую комнату и подошли к ДЕВУШКЕ-ОРХИДЕЕ.
Она сидела на помосте в дальнем углу палатки под огромным стеклянным колпаком. Ей было столько же, сколько и вам, дети. На ней было ярко-синее платье. Она сидела, обхватив ноги руками, и злобно смотрела на толпы людей, приходивших на нее поглазеть. Выглядела она очень несчастной, но совсем не походила на уродца. Единственное, что в ней было необычного, – бледно-красные рубцы, спускавшиеся волнистыми линиями по лицу.
Что же, еще одно разочарование, подумали люди, и это их возмутило. Кто-то начал кричать, в толпе стали раздаваться требования вернуть деньги.
Но все изменилось, как только в комнату вошли Уормкейк и его друзья. Девушка-Орхидея распрямилась, будто услышала или почувствовала что-то необычное. Она встала на ноги и всмотрелась в толпу, где сразу разглядела наших маленьких упырей, будто сверхъестественная сила помогла их отыскать. А затем, дети, случилась самая удивительная вещь на свете. То, что навсегда изменило жизнь упырей, ее собственную жизнь и жизнь всех обитателей Хобс Лэндинга.
Ее лицо раскрылось вдоль красных линий и расцвело яркими белыми, пурпурными и зелеными лепестками. Видите ли, тело девушки оказалось камуфляжем: все увидели, что на самом деле она являлась великолепным цветком, выдающим себя за человека.
Люди закричали и пали перед ней в изумлении. Кто-то бросился бежать без оглядки, словно таракан от солнца.
Уормкейк и его друзья тоже рванули прочь. Они пробирались через толпу обратно в ночь, но бежали не в страхе. Их сжали тиски судьбы. Так, в одночасье, Уормкейк влюбился. Он бежал от ужасной и в то же время прекрасной любви.

* * *

Когда мы прибыли в особняк, нас встретила Девушка-Орхидея, казавшаяся нам неземной. Она была в своем человеческом обличье, и бледные расходившиеся полоски рубцов ярко выступали на лице в лучах послеполуденного солнца. Я со стыдом вспомнил одно из многочисленных замечаний матери в ее адрес: «Ей нужно замазать все это косметикой. Она будто попала в автокатастрофу. Выглядит мерзко».
Но нам она казалась пришельцем из другого, лучшего мира.
– Здравствуйте, дети. Добро пожаловать в наш дом. Спасибо, что пришли.
О том, что мы не могли поступить иначе, не было и речи: нельзя отвергнуть предложение Червя. Ее приветствие звучало как приглашение к причастию. Мы знали, что были особенными, и все в Хобс Лэндинге нам завидовали.
Она провела нас в гостиную – ту, где в течение многих лет будут проходить все подобные собрания, – а там нас ждал дядя Дигби и его история. Мы знали его по нескольким дипломатическим выездам в город, так что его присутствие нас успокоило. Девушка-Орхидея присоединилась к мужу, сидящему в стороне, и, взявшись за руки, они слушали историю вместе с нами.
Я сидел рядом с Кристиной Лоденер. Мы были старше всех. Идея влюбленности казалась нам чуждой, но подобралась ближе в тот момент, когда я почувствовал укол ревности, заметив сплетенные пальцы мистера Уормкейка и его жены. Мне казалось, что меня все дальше уносит неумолимым течением и жизнь движется по пути, который приведет меня к высотам, недоступным в моем тогдашнем положении. Словно я был главным героем книги и начинал первую главу путешествия. Я знал, что Кристина отправится в него вместе со мной, и взглянул на нее, пытаясь понять, чувствует ли она то же, что и я. Мы встретились взглядами, и она улыбнулась мне так ярко, как ни одна девушка ни до, ни после.
Воспоминание об этой улыбке освещало самые темные ночи моей жизни. Но даже сейчас я со стыдом подавляю его.
Червь не одобряет сентиментальность.

* * *

– Знаете ли вы, дети, что такое Обряд Смерти? – спрашивает дядя Дигби.

Несколько детей качают головами. Другие застыли, словно боятся ответить или не знают, каким должен быть ответ. 

Сто лет назад, в ночь Ярмарки Холодной Воды, упыри под холмом достигли конца своего века. Общество упырей, в отличие от нашего, понимает, когда наступил упадок. Как только приходит осознание, есть два пути – присоединиться к более крупному городу упырей или умереть. Упыри под холмом не смогли найти другой город, а многие вовсе не хотели ни к кому присоединяться. Их маленькое селение простояло сотни лет, жители устали. Червь даровал старейшинам сон о смерти, поэтому Обряд был запущен. Вот что такое Обряд Смерти, дети, – это самоубийство города.
Я, как и вы, не упырь. И никогда не был свидетелем обряда. Но, как и вы, я принадлежу церкви, к коей мистер Уормкейк приобщил весь Хобс Лэндинг, а потому могу себе его вообразить. Мне обряд представляется зрелищем невероятной красоты. Но я рад, что в ту ночь мой друг не остался на холме. Вы знаете, что с ним случилось бы, останься он там?

Он смотрит на девочку, с которой говорил ранее. 

Как ты думаешь, дорогая?

Она долго молчит. 
– Не знаю. Ничего бы не случилось? 
Именно. Тогда бы ничего не случилось. Их бы позвали, и они вернулись бы в дом, как того хотел Стабблгат. Пропустили бы ярмарку. Никогда не встретили Девушку-Орхидею, или милого старину Бруно, или предводительницу стаи русалок. Я бы так и остался замороженной головой в банке в подвале, среди соотечественников. Обряд Смерти уничтожил бы всех упырей с холма, и жители Хобс Лэндинга никогда бы о них не узнали. Ваш маленький городок стал бы очередной нищей рыбацкой деревушкой, медленно растворяющейся в течении времени.
Но вместо этого произошло следующее.
Наши упыри выбежали из палатки, и мысли в их маленьких головах были заняты увиденными необъяснимыми красотами. Казалось, мир, подобно камню жеода, раскололся и явил свою прекрасную сердцевину. Они в восторге стояли посреди толпы, не в состоянии решить, что делать дальше. Слипвикет и Стабблгат хотели отпраздновать это событие. Воспоминание о незаконченной игре в Черепушку всколыхнулось в них с новой силой, а противиться желанию продолжить игру – все равно что противостоять силе гравитации. Все мысли Уормкейка крутились вокруг Девушки-Орхидеи, заточенной в неволю, как принцесса из старых сказок, от которой его отделял лишь тонкий слой стекла и безграничная видовая пропасть.
Хотя они того не ведали, в тот момент в норах Обряд подходил к завершению. Воля упырей стала известна их богу.
Червь обратился к ним в ответ. Не только к детям, но ко всем упырям в городе и под холмом. Ответил пульсом одобрения, бессловесным повелением закончить начатое.
Червь приказал действовать.
Получается, что все произошедшее – чистая случайность. Обряд Смерти не должен был затронуть жителей Хобс Лэндинга. Если бы Уормкейк и его друзья остались дома – там, где им полагалось быть, – приказ Червя заставил бы их уничтожить самих себя. Но дом был далеко. А потому в приказе они услышали разрешение потакать желаниям своего сердца. Так и поступили.
Слипвикет бросился на ближайшего ребенка и за считаные секунды сорвал плоть с его черепа, как кожуру с апельсина. Стабблгат, воодушевленный примером друга, решил присоединиться. Яркие струйки крови взлетали в воздух и проливались на их лица. Они с трудом оторвали скользкий череп от тела. Слипвикет наградил его мощным пинком, и тот подпрыгивая покатился в центр ярмарки.
Уормкейк ворвался в палатку и полосовал маленькими острыми когтями по ногам тех, кто не успевал убраться с пути, разрывая сухожилия, ломая коленные чашечки и оставляя за собой кровавый след из покалеченных людей.
А холм, высившийся над ярмаркой, треснул, словно гнилой плод. Из открывшихся туннелей, из-под клочьев земли и осколков надгробий вылетели духи вымершего города: рой жужжащих ангелов, с сияющими в лунном свете многогранными глазами, щелкающими челюстями и бледными радужными крыльями, гул которых сотрясал воздух.
Люди начали кричать и разбегаться кто куда. Какая сладкая музыка! Будто симфония ужаса. Вот что ожидали услышать Уормкейк и его друзья, когда впервые взглянули на ярмарку у подножия холма, звуки которой до них доносил ветер. Они чувствовали себя великими героями, и музыка лишь подчеркивала грандиозность момента.
Слипвикет и Стабблгат продолжали передавать друг другу первую черепушку, но стоило запустить ее в столб ограды, как она треснула. Им ничего не оставалось, как отправиться за следующей. Так они и поступили, но в этот раз значительно лучше подготовились к будущим разочарованиям: они приготовили целую кучу черепушек про запас.
Уормкейк открыл клетку Бруно и разбил стеклянный купол Девушки-Орхидеи, но не решился разбить аквариум, опасаясь, что убьет русалку. Бруно, с которым та успела подружиться, поднял ее со дна и поспешил к заливу, в котором она исчезла, взмахнув хвостом в знак благодарности. А когда он вернулся на ярмарку, к радости упырей, выяснилось, что пожирателем детей его назвали не без причины. Девушка-Орхидея стояла в стороне, за спиной черным дымом в небо взмывали духи кладбища; раскрытые лепестки ловили и отражали лунный свет, делая ее похожей на диковинный фонарь. Уормкейк стоял рядом, и вместе они смотрели на то, как резвятся и веселятся остальные.
Великолепная резня! Крики становились все громче, пока их не обрывала вечная тишина смерти. Люди метались в панике, подобно рою мух вокруг мертвой тушки; трупы валялись на земле в совершенно чудны́х позах, в которых бы они никогда не поместились в обычные гробы. Наблюдая за тем, как шутливая глупость людей сменяется полным достоинства покоем смерти, Уормкейк верил, что сделал правильный выбор и совершил благородный поступок. Он ощутил гибель своего дома, но, будучи последователем Червя, не испытывал по этому поводу сожалений.
О чем эти двое говорили, пока их окружало цветение смерти? Что же, об этом мне господин Уормкейк ничего не рассказывал. Но разве это мешает мне строить догадки? Две родственные души соединились. Отличные от других, смело встречающие опасности лицом к лицу. Думаю, в друг друге они разглядели себя. В любом случае, когда их разговор подошел к концу, не было никаких сомнений в том, что произойдет дальше.
Девушка-Орхидея первой заметила процессию факелов, тянущуюся из Хобс Лэндинга.
– Мы можем укрыться в особняке, – сказала она. – Туда они не пойдут.
Ну а что из этого вышло, вы знаете, к тому же к сегодняшнему вечеру это не имеет отношения. Девушка-Орхидея оказалась права: жители Хобс-Лэндинга сторонились особняка и не рискнули туда сунуться. Так Уормкейк и его друзья обрели новый дом. Они нашли меня и остальных членов Замороженного Парламента в пыльном подвале; обнаружили гомункула в библиотеке. Вскоре они раскрыли все секреты старого алхимика, некогда жившего в этом доме, и разгадали тайну происхождения Девушки-Орхидеи. А главное – они превратились в настоящую семью. В скором времени даже заключили мир с городом и поладили с жителями.
То была последняя Ярмарка Холодной Воды в Хобс Лэндинге. Четырнадцать погибших детей и новая семья монстров в старом особняке отбили у людей охоту проводить ее снова. Следующее поколение не застало празднеств. Семейство Уормкейков и жители города относились друг к другу с взаимным подозрением, непониманием и страхом. Лед тронулся, но не растаял.
Лишь тридцать лет спустя, когда отношения между соседями наладились, мистер Уормкейк основал Ярмарку Черепушек. В память о той ночи, когда он впервые прибыл в Хобс Лэндинг, нашел любовь и связал свою жизнь с городом. Так он стал почетным жителем, которого вы сегодня все знаете.
Какая замечательная история, не правда ли, дети?
Теперь мы наконец подошли к тому, зачем Червь вас всех призвал сюда!

* * *

– Столько лжи.
Вот что говорит мне мистер Уормкейк, как только дядя Дигби уводит детей из гостиной. Солнце уже село, и пурпурное небо, казалось, светится изнутри.
– Понимаете, он ведь рассказывает историю детям и опускает некоторые детали. Взять, к примеру, ночь в палатке с уродцами. Толпа, собравшаяся у русалки, поражала свирепостью, в комнате царила дикая ярость. Тогда я еще не знал, что это такое, был ребенком. Но то была темная, похотливая энергия. Животное желание. Люди стучали по аквариуму. Кричали на русалку, проклинали ее. Она свернулась так, чтобы ее не смогли увидеть нагой, и людей это злило. Я боялся, что они попытаются разбить стекло, чтобы добраться до нее. Думаю, единственное, что их сдерживало, – то, что каннибал Бруно, находившийся в соседней комнате, тоже мог вырваться из своей клетки. Но кто знает?
А та часть, где я вдруг встречаю свою «судьбу»? Когда я встречаю Девушку-Орхидею… Гретхен. Полная чепуха. Какую любовь может испытывать ребенок в таком возрасте? Я был в ужасе. Мы все. Мы только что узнали, что девушка – не девушка, а цветок. Что прикажете об этом думать?
– Мне любопытно, почему вы позволили дяде Дигби звать ее Девушкой-Орхидеей? Вас ведь порядком раздражает это имя.
– Все просто: это ее имя для шоу уродцев. Вам, людям, они так нравятся. Для вас она была лишь Девушкой-Орхидеей, как и я для вас – лишь Живой Труп. А я вовсе не труп. Но когда мы наконец решили осесть, подумали, что будет легче принять имена. Детям они особенно по душе. Так и используем.
– Вам тяжело говорить о ней?
Я пытаюсь отыскать хоть каплю богохульства.
– Нет, – отвечает он, но отводит взгляд.
Свет лампы вырисовывает четкий профиль черепа. Затем он продолжает говорить о ней, а у меня появляется нехорошее предчувствие.
– После таких рассказов может показаться, что она была принцессой, ждущей спасения. Все это неплохо вписывается в историю, но все же неправда. Да, в ту ночь ее надо было спасать. Но спасать нужно было и Бруно, и русалку. Но разве они тоже стали моей «судьбой»?
Я не знаю, что ему ответить.
– Ложь, ложь, и ничего, кроме лжи. Мы хотели не укрыться в особняке, а вернуться домой. Но когда увидели, как наш дом, преображенный Обрядом Смерти, разливается по небу… нас объял ужас.
Я качаю головой.
– Вы были детьми. И не можете винить себя за то, что тогда чувствовали.
– Я боялся за родителей.
Я поднял руку, желая остановить его.
– Мистер Уормкейк. Пожалуйста. Я понимаю, что сегодняшняя ночь имеет для вас, гм, большое значение. Бывает, в такие минуты нас посещают нечистые чувства. Но не стоит потакать им, высказывая все вслух.
– Я хотел, чтобы мои родители остались живы. Отец…
– Мистер Уормкейк.
– Я оплакивал их. Прямо там, у всех на виду, я упал на колени и заплакал.
– Мистер Уормкейк, достаточно. Вы должны прекратить.
На этот раз он слушается, отворачивается и устремляет взгляд в окно. Где-то там, в темноте, прячется залив. Свет в гостиной превращает стекло в зеркало, и мы видим свои парящие отражения, похожие на благородных духов.
– Отведите меня в молельню, – тихо прошу я.
Он долго смотрит на меня, затем поднимается со стула.
– Хорошо, следуйте за мной.
Он толкает небольшую дверь за шахматным столиком, и мы входим в узкий, устланный ковром коридор. От ламп исходит бледный свет. На стенах висят картины, но освещение слишком тусклое, и мы движемся чересчур быстро, чтобы я мог разглядеть детали. Нарисованные лица выглядят высушенными. На одной из картин на диване сидит тело, покрытое паутиной. Другая представляет собой пастораль: курган, окруженный забором из человеческих костей.
В конце коридора ждет еще одна небольшая дверь, ведущая в частную молельню. На пороге меня обдает вонью тухлого мяса. Свечи у алтаря испускают дрожащий свет. На самом алтаре стоит серебряное блюдо, на котором кровоточит кусок плоти, не поддающейся опознанию. Десятки мух носятся туда-сюда, их жужжание давит на перепонки. В стене за алтарем два витражных окна примыкают к окну большего размера, прикрытому тяжелыми шторами. На витражах изображены летающие ангелы с крыльями мух: их рубиновые глаза-фасетки ярко сияют, а члененные лапы раскинуты, словно ангелы возносят благословение или готовятся сойти к мясницкому пиру.
На полу перед алтарем лежит подушка, на столе рядом с ней покоится кирка.
Каждый год Червь призывает на Ярмарку Черепушек четырнадцать детей. Ровно столько, сколько погибло в ночь Ярмарки Холодной Воды сто лет назад, когда Хобс Лэндинг навсегда изменился, сделав своими лидерами монстров и их нового бога. Незачем спрашивать, по какому принципу отбираются дети: по грехам или по добродетелям. Нельзя отвергнуть призыв. Лишь усвоить единственную заповедь, которую Червь дарует снова и снова: все живое есть масса извивающихся личинок, ожидающих перерождения в новую форму, в которой встретят тихую и долгую тьму.
– Церковь учит нас подавлять воспоминания, – говорю я. – Скорбь есть слабость.
– Я знаю, – говорит мистер Уормкейк.
– Ваш брак. Ваша любовь к жене и друзьям. Все это – камни, тянущие вас к земле.
– Я знаю.
– И за них вы поплатитесь своей черепушкой.
Так оно и будет.
– Мне ее не хватает, – говорит он.
Он смотрит на меня пустыми глазницами, говорит со мной чужими губами, но, могу поклясться, впервые за ночь я вижу проблеск чувств, будто пламя свечи вспыхнуло на самом дне бездны.
– Мне ее так не хватает. Я не должен скучать по ней, это богохульство. Но я никак не могу перестать. Я больше не желаю слышать ложь и слушать эти истории. Хочу помнить все так, как произошло на самом деле. Тогда, на ярмарке, ничего мы в друг друге не разглядели: просто были детьми и боялись того, что может случиться. Стояли на пороге нового мира и боялись сделать шаг. Мы не сказали друг другу ни слова и научились любить гораздо позже, после того, как стали пленниками этого дома. А теперь ее нет, я не знаю, где она, и мне снова страшно. Меня ожидает перерождение, но я не знаю, во что именно, потому что мой дом исчез, когда я был ребенком. Никто ничему меня не научил. Я боюсь того, что со мной произойдет. И скучаю по жене.
Глубина его откровения потрясает меня. Одураченный внешним лоском его имени и истории жизни, я представлял себе, что смерть он встретит с достоинством, присущим положению. Но теперь, когда я стою над этим ничтожным патриархом, мяукающим, подобно брошенному младенцу, меня переполняет отвращение. Я не знаю, откуда оно взялось, но сила чувства меня ужасает.
– Что же, вам этого не положено, – отвечаю я, посадив гнев на цепь. – Это невозможно. Вы не можете скучать по жене.
Он пристально смотрит на меня, затем открывает рот, но я не даю ему сказать – хватаю кусок перезрелой плоти с алтаря и прижимаю к черепу. Холодные ручейки бегут между пальцев и по запястью вниз. Мухи начинают бесноваться, прыгают по моему лицу и норовят заползти в нос.
– Таким ты создал этот мир! Таковы его правила. Ты не вправе их менять!
Пятьдесят лет назад, когда дядя Дигби закончил свой рассказ и наконец открыл ворота первой Ярмарки Черепушек, мы выбежали в самое ее сердце, где нас окружили огни, а воздух полнился запахами сладостей и жареных закусок. Страх и надежда вели нас вперед. Мы знали, что позади раскрылась пасть смерти, и чувствовали, как каждая секунда жизни языками огня лизала тела, разжигала и выжигала их до самого духа. Мы услышали, как открылись вторые ворота, и закричали, увидев монстров, бросившихся в яростную погоню: то были дети-каннибалы; собаки, приученные охотиться по ночам; трупные цветы с человеческими телами; скачущие выродки из лаборатории алхимика. Воздух смердел страхом. Малыш Эдди Брах стоял передо мной; не раздумывая я дернул его за воротник рубашки и повалил на землю, чтобы в следующее мгновение перепрыгнуть через его распростертое тело. Он удивленно заблеял, совсем как в мультике. Когда монстры схватили его, кровь брызнула мне на спину и я радостно и облегченно рассмеялся. Затем я увидел, что Кристина запрыгнула в вагончик на колесе обозрения, и последовал за ней. Мы захлопнули дверь и вместе наблюдали, как мир внизу истекает кровью. Наши сердца раскалились добела, и мы прижимались друг к другу. Откуда-то снизу до нас доносились крики «Поплатился черепушкой! Поплатился черепушкой!», за которыми следовал глухой хрусть  расколотого черепа. Мы дружно рассмеялись. Я чувствовал раскаленное пекло жизни и знал, что все обещанное исполнится.
Ту ночь пережили шестеро. Четверо, воодушевившись произошедшим, последовали Приказу. Мы посвятили свою жизнь служению Червю и искали тихого уединения, чтобы подготовить тело и разум к началу разложения. Мы обращали в свою веру других, и нас становилось все больше. Каждый год кто-то из переживших ночь на Ярмарке вступал в наши ряды. Вместе мы направляли Хобс Лэндинг к Червю.
Но сейчас, разглядывая хнычущее у моих ног существо, я ловлю себя на том, что думаю только о Кристине Лоденер, ее глазах цвета океанских глубин и светлых волосах, ниспадающих волной на плечи. Мы были детьми и ничего не знали о любви. По крайней мере, не знал я. И еще долго не понимал, что пустило во мне свои корни, пока она не исчезла из этой жизни; тогда я заперся в подземной церкви и созерцал тление плоти до тех пор, пока всякая надежда на тепло или нежное прикосновение не остыла во мне.
Я так и не узнал, как она прожила свою жизнь. Она не последовала Приказу. Мы прожили этот яркий миг вместе, но вынесли из него совершенно разные уроки.
– Ты называешь все ложью? – спрашиваю я. – Я верил в нее. Верил всем сердцем.
– Гретхен не была ложью. И наша жизнь тоже. Она была великолепна. Ей не нужны прикрасы.
Я вспоминаю, как провел свою неестественно долгую жизнь в холодных подземных пристанищах. Всю жизнь.
– Но Червь – не ложь.
– Нет. Конечно, не ложь.
– Я должен был умереть. Должен. Я бросил Эдди. Эдди должен был выжить.
Я чувствую, как к глазам начинают подступать слезы, но ни одна не проливается, как бы сильно я этого не хотел. Почему-то мне кажется, что, если бы я заплакал, это бы все исправило. Но я был послушным мальчиком и старался убить скорбь. Теперь, когда она мне наконец нужна, ее недостаточно. Я отдал Червю слишком много.
– Может, и так, – говорит Уормкейк. – Но это уже не имеет никакого значения.
Он поднимается и подходит к окну. Тянет шнур, и занавески раздвигаются. Прекрасный, радужный свет наполняет комнату. За окном, на территории особняка, раскинулась Семидесятая Ежегодная ярмарка Черепушек: кружатся карусели, машинки въезжают на подъем горки, из-под бамперов вылетают электрические разряды. И над всем этим вращается колесо обозрения, излучая в небо желтые, красные и зеленые огни.
Я присоединяюсь к нему.
– Хочу оказаться на ярмарке. – Я прижимаю ладонь к стеклу. – Мне нужен еще один шанс.
– Путь туда тебе закрыт, – отвечает Уормкейк. – Как и мне. Сегодняшний вечер – для них.
Он дергает за фальшивый рот на черепе, обрывая резинку, и бросает его на пол. Язык вываливается подобно отрезанному органу, и мухи жадно облепляют его. Может, ему кажется, что, если он не сможет выразить скорбь, перестанет ее чувствовать.
Вероятно, в этом он прав.
Он забирает у меня из рук усеянный мухами кусок мяса и вгрызается в него. Затем протягивает обратно в знак благословения. Я вижу его доброту. И принимаю ее, кусая плоть. Таким мы создали этот мир. Слезы заливают глаза, и он касается моей щеки костлявой рукой.
Затем возвращает плоть на алтарь и становится перед ним на колени. Он кладет голову рядом с жужжащим мясом. Я беру в руки кирку и прикладываю острие к черепу, тому месту, где собрались все пороки мира, тянущие его все ниже к земле. Я направляю острие, чтобы запомнить положение, и поднимаю кирку над головой.
– Поплатился черепушкой, – говорю я.
За окном открываются ворота, и дети бешено высыпают на ярмарку. Вон бежит рассерженная девчонка. А вон и коротко стриженный плакса. Мельтешат руки и ноги, одежда развевается подобно знаменам на ветру. Они бегут в сердце толпы, когда из ворот выскакивают монстры. У них есть шанс.
Всего один ничтожный шанс.

Чрево

1

Микс была готова бросить странного старого недоумка: слишком уж он медленный, неуклюжий и громкий. И квартала в Пустом Городе не прошло, как их обнаружил Транспортер, а по опыту она знает, что, даже если хлопать в ладоши у них под носом, все равно останешься незамеченной. Ключевое слово здесь, конечно, опыт. Если его нет, то все может очень плохо закончиться. В себе она не сомневалась, но старик мог подставить их обоих.
Потому она пихнула его в нишу, и они, притаившись, ждали, пока тварь, толкающая свою жуткую тачку, не пройдет мимо.
– Устал? – спросила она.
– Нет, не устал, – огрызнулся он. – Идем дальше.
Микс всего семнадцать, и любой, кому перевалило за пятьдесят, казался ей непростительно древним, а мужчина по этим меркам считался настоящей развалиной. Он шустро и без особого труда пробирался по улицам, давно опустевшим и оттого заваленным обломками, но по капелькам пота, выступившим на лбу, было видно, каких усилий ему это стоило. Как бы то ни было, приличный темп для старика – малая толика скорости, с которой она предпочитала передвигаться по Пустому Городу. Глупо было брать у него деньги, но Микс всегда была глупой девчонкой. Спроси любого.
Они свернули за угол, и последний контрольно-пропускной пункт – маленькая деревянная лачуга с мерцающим фонарем в окне – исчез из вида. Теперь до него как до луны. Темнота выглядывала из разбитых окон зданий, загромождавших небо. Дверные проходы магазинчиков зияли как раскрытые рты. Тротуар покрывала галька разбитого стекла. Тут и там валялись обрывки газет и рваная одежда, а клочья окровавленного мяса усеивали асфальт. Машины встали вдоль тротуаров на последнюю парковку. И все-таки жизнь продолжалась: сновали крысы, тараканы, дикие кошки. Как-то она заметила бредущих по разрушенному району медведицу с медвежатами, и эта сцена показалась ей фрагментом давно забытого сна. Жизнь в городе бурлила. Правда, без людей. Ну, если не считать того, что от них осталось.
– Боже мой, – сказал старик и остановился. Он пробрался к середине дороги, ссутулился, и лицо стало бледным словно у мертвеца. Глаза блуждали по открывшейся картине, пытаясь связать все воедино. Он выглядел хрупким, одиноким и испуганным и, судя по всему, так себя и чувствовал. Такими были ее родители незадолго до конца: они ошеломленно смотрели на то, как мир вокруг превращается во что-то новое и ужасное.
– Это все из-за тебя, – сказал отец, будто она невероятным образом оказалась причастна к происходящему.
Микс подошла к старику и потянула его за локоть обратно, на относительно безопасный тротуар.
– В голове не укладывается, что это всего в паре кварталов от твоей квартиры, да?
Он сглотнул и кивнул.
– Но послушай меня, хорошо? Ты должен слушаться меня и делать то, что я говорю. Мы не выходим на дорогу и не шумим, а спокойно двигаемся вперед и стараемся не привлекать внимания. Если втянешь нас в неприятности – будешь спасать свою задницу сам, без меня. Понял?
Старик высвободил локоть из хватки. По крайней мере, у него хватило совести смутиться.
– Извини. Я впервые вернулся сюда с тех пор, как уехал. Тогда здесь… Здесь царил хаос. Творилась полная неразбериха.
– Да, понимаю.
Ей совсем не хотелось слушать его историю. Потому что история была у каждого. Трагедии быстро наскучивают.
Пустой Город был вовсе не городом. Раньше здесь находились городские кварталы Флеминг и Южный Кенсингтон, а новое название появилось несколько месяцев назад из-за пустоты. Каждое здание представляло собой оболочку, лишенную человеческого наполнения в результате эвакуации или действий Хирургов. Воздух здесь давно приобрел пепельно-серый оттенок, будто над районом нависла вечная туча, и он выползал за пределы пораженной территории, в город. Фонари не гасили ни днем, ни ночью, но не здесь. Электричество отключили несколько недель назад. Лишь из нескольких домов лился свет, и любому забредшему казалось, что там, внутри, некий трудяга без устали топит печь и продолжает свою тяжелую работу.
Ее старый дом находился менее чем в сотне метров отсюда. Однажды она вернулась, надеясь, что ничего не почувствует. Но эхо нелюбви звучало повсюду. Отголоски пережитых родителями невзгод, которые обратили их друг против друга и против собственного ребенка, доносились из разбитых окон.
Гибель дома стала его благословением.
– Там, впереди, будет много неприятного. Будет тяжело. Ты готов?
Старик скривился в отвращении:
– Вот уж наставлений от ребенка мне не хватало. Ты даже не представляешь, что я повидал.
– Ну, как скажешь. Только не истери. И не отставай.
Микс не хотелось оставаться в городе после заката. А до него часов пять. У старого недоумка будет куча времени, чтобы найти того, кого он ищет, или, что более вероятно, понять, что искать уже некого.
Тихо, но быстро они продолжали идти по тротуару. Ритмичный скрип несмазанных колес донесся из-за угла; ему вторило несколько тихих голосов, будто хор мальчиков тянул высокую ноту в унисон. Микс выставила руку, чтобы остановить старика. Должно быть, он не заметил и налетел на нее. Рука ощутила худую грудину и птичью хрупкость костей. Раскаяние поднялось из самых глубин души, словно давно засохший источник вернулся к жизни. Она не должна была ввязываться в безумную вылазку. Глупая девчонка , как сказал бы ее отец. Глупая работенка для глупой девчонки.  Вся затея обречена на провал, да и он сам обречен. Следовало отказаться. Все равно потом нашла бы другого клиента. Хотя кому теперь нужен проводник в Пустой Город? Любителям адреналина? С такими точно не избежать проблем. Или религиозным фанатикам и художникам, услышавшим зов некой высшей силы, которая призвала их стать свидетелями происходящего в этом месте? Вторые гораздо хуже первых. Их нарциссизм раздражал по непонятным причинам. Пару недель назад она привела какого-то поэта в самое сердце Города и едва сдержалась, чтобы не ускользнуть, пока он с важным видом что-то яростно строчил в блокноте. Перед искушением устояла с трудом: она хотела проверить, как долго он будет кричать ее имя и как быстро до него доберется Хирург, чтобы убить или пустить тело на другие нужды.
Конечно, она его не оставила, но осознала, что внутри сидит дикий зверь, торжествующий всякий раз, когда природа добирается до самых слабых. Со временем она начала ценить зверя, потому что знала: он поможет ей выжить.
Оттого внезапные угрызения совести стали неожиданным и неприятным сюрпризом. Микс ждала, когда они утихнут.
Из-за угла здания показался нос тачки, затем – груженое тело на медленно вихляющих из стороны в сторону деревянных колесиках. На тачке кучей лежали серые изрубленные туловища – одно с двумя руками, другое и вовсе без, но каждое сохранило голову: закатившиеся глаза обнажали белки с лопнувшими капиллярами, ярко выделявшиеся на фоне серой бледности; из округленных губ исходила та самая совершенная нота, способная душераздирающей красотой тягаться с церковными песнопениями. Затем на дорогу вышло черное, голое, истощенное тело Транспортера, костей и хрящей которого хватало лишь для того, чтобы приводить в движение тачку и себя. Кожа на голове сморщилась, а иссохшая корона черных волос шелестела на ветру как солома. Существо повернуло голову, и второй раз за день они встретились взглядом. Но вдруг Транспортер остановился и наклонился вперед, будто старался запомнить лица или передавал увиденное далекому разуму по телепатическому каналу для нечисти.
Не сводя глаз с Транспортера, Микс протянула руку и схватила старика за запястье:
– Бежим.

2

Собака исчезла. Как только до Карлоса дошло, гравитация потянула его с удвоенной силой, а старость навалилась так неожиданно и с таким напором, что он приготовился умереть. Уставившись на кухонный пол, он пытался понять, как сильно ушибется при падении. А затем все же вытянул из-за стола стул и рухнул на него. В груди забурлила вселенская скорбь, слишком огромная, чтобы найти свое выражение. Она грозила разорвать его на куски.
Мария, нечесаная рыжевато-коричневая дворняжка с серой мордой и слезящимися глазами, прожила с ним пятнадцать лет. Они доживали век вместе. Карлос никогда не был женат. Он привык к одиночеству; сама идея партнерства вызывала беспокойство и скуку. Может показаться, что он всю жизнь боролся за независимость, но все совсем не так. С возрастом он становился более грубым и холодным, но не потому, что не любил людей, а потому, что не желал терпеть их чудачества. У него имелась своя теория о том, что с возрастом люди, подобно оставленным на солнце пластинкам, скукоживаются, и если так вышло, что рядом не было никого, с кем можно скукожиться на пару, то уже ни с кем не получится состыковаться.
Что ж, он старел рядом с прекрасной дамой Марией, а большего не желал, и больше никто ему был не нужен.
Когда во Флеминге впервые затряслась земля, а ночь наполнилась криками соседей и прохожих, Карлос и Мария встали на защиту квартиры. В тонких руках с пигментными пятнами он держал биту, а Мария, ощетинившись, рычала рядом. Она всегда была кроткой, пугалась гостей и от любого шума пряталась под кроватью, но в тот момент обрела твердость и стояла между ним и дверью, обнажив в оскале желтые зубы, готовая броситься хрупким старым телом на все, что могло прорваться внутрь. Ее поведение даже больше, чем доносящиеся крики, убедило его, что снующего снаружи нечто стоит бояться.
Следующей ночью дверь выбили, квартиру залило светом, и в комнату почти осязаемой силой ворвались приказы, выкрикиваемые мужскими голосами. Мария затряслась и бросилась в атаку со страхом и яростью, пытаясь отбиваться с хриплым лаем, но когда Карлос понял, что за ними пришла группа эвакуации, крепко прижал к себе собаку и начал шепотом ее успокаивать.
– Все хорошо, малышка, все хорошо, красавица. Тише, тише.
Мария успокоилась, но дрожать не перестала. Полицейские, один из которых беззастенчиво рыдал, усадили его в фургон, припаркованный у многоквартирного дома, и, к счастью, ни словом не обмолвились про собаку. Карлос быстро выглянул наружу, чтобы осмотреть улицу, но затем чья-то рука затолкала его и кучку перепуганных соседей в пижамах обратно и захлопнула дверь. В увиденное верилось с трудом. В квартале от его дома тощий как палка мужчина больше двух метров ростом с жуткой грацией лани пересекал улицу. В свете уличных фонарей он казался невыразительным и расплывчатым силуэтом, порождением детских кошмаров. Меж двух столбов он натягивал тонкий окровавленный пергамент: с одного конца пергамента свисала человеческая рука, прогибающаяся в локте, словно лапа животного, угодившего в капкан.
Он взглянул на соседей, но никого не узнал. В этом не было необходимости: разговоры не клеились.
Затем фургон ожил и рванул к месту, находившемуся всего в двух километрах от дома и окруженному пропускными пунктами, блокпостами и кордонами вооруженных офицеров полиции.
Карлоса и его собаку поселили в крошечную – даже меньше той, в которой они жили, – квартирку в доходном доме вместе с остальными жителями эвакуированного района, которых удалось вывезти. Дом был переполнен, и прибывающие в течение следующих месяцев толпы эвакуированных вызывали у жителей широкий спектр реакций: от сочувствия и возмущения до откровенного гнева. Беженцы отвечали новым соседям той же монетой.
Никто точно не знал, что произошло в Южном Кенсингтоне и Флеминге. Пошли слухи, что шайка детей – то ли бездомных, то ли из банды, то ли еще бог знает откуда – организовывала платные вылазки в пораженные районы для поиска людей и ценностей, оставленных в спешке, а иногда даже для сопровождения людей до их старых жилищ. Предпринятые в самом начале незначительные попытки пресечения бизнеса не помешали ему расцвести. У Карлоса все это вызывало отвращение: какое бы несчастье ни случилось, всегда найдется тот, кто решит на нем заработать.
И все же, благодаря этим ребятам, они узнали, что районы преобразились и по ним разгуливали странные существа, толкающие тачки и тележки с человеческими останками; что по пустым улицам разносится странная музыка, а высокие фигуры – их стали называть Хирургами – сшивали людей в ужасающие комбинации. Здания опустели, многие стали полностью полыми, будто их вырезали изнутри, не оставив ничего, кроме внешней оболочки. Юные проводники называли это место Пустым Городом, и название прижилось. Это тоже злило Карлоса. У кварталов были свои названия. В них творилась история и жили люди. Места, когда-то принадлежавшие человечеству, не заслуживали глупого названия.
А сейчас над кварталами висела и постепенно разрасталась до близлежащих районов серая бледность. Потому-то люди так быстро смирились с новым положением. Сорняки апатии прорастали повсюду. Полиция не разобрала блокпосты, но прекратила присылать офицеров для их охраны, поэтому случаи подростковой разведки резко выросли. Армия так и не пришла. Никто не знал, вызвали ее или нет. Новости молчали. Казалось, городу снится кошмар, который будет незаметно продолжаться до тех пор, пока город не проснется или не умрет во сне.
Карлос перевел происходящий ужас в фоновый режим. Он умел адаптироваться и потому с легкостью принял новые стесненные обстоятельства. Вокруг стоял шум и хаос, стены были тонкие, но так обстояли дела и в старой квартирке. Звуки утешали. Может, он не жаловал друзей, но человеческая суета успокаивала. Так бы он и умер, не желая большего, с Марией под боком.
Сразу, еще до того, как выбрался из кровати и увидел открытую входную дверь, он понял, что она сбежала. Ее отсутствие ощущалось дырой в пространстве. Сомнений быть не могло: убежала в старый дом. Карлос точно это знал, но не понимал почему. Неужели что-то взывало к ней оттуда? Или привычка сыграла злую шутку? Неужели старая квартира значила для нее гораздо больше? Сбежав, она совершила предательство. Казалось, в сердце вонзили лопату.
Но это его Мария. А потому он найдет ее. И вернет домой.

* * *

На границе со старым районом царил полный бардак. На контрольно-пропускные пункты больше не присылали полицейских. Подростки-проводники жили в самодельных лачугах, спали на матрасах, вынесенных из заброшенных квартир или пострадавшей зоны, и весь их скарб помещался в коробку, рюкзак или чемодан.
Найти того, кто согласился бы с ним поговорить, удалось не сразу. Карлос понимал, что представляет собой большой риск: старый, медлительный, хрупкий. В конце концов он нашел девчонку с бритой головой, одетую в темно-синюю толстовку и джинсы и называвшую себя Микс. Какое нелепое имя. Зачем они их придумывают? Почему отказываются быть собой? Она изучающе рассматривала три протянутые мятые двадцатки, затем неловко их приняла. Отвернувшись, залезла в коробку рядом со спальным мешком и вытянула портфель с бутылками воды, аптечку и что-то похожее на складной нож. Убирая вещи в портфель, она начала допрос:
– За чем идем?
– За Марией.
Она замерла, повернулась и презрительно уставилась.
– Ты ведь понимаешь, что она мертва?
– Нет. Мы этого не знаем.
– Но ты ведь знаешь, что там творится?
В голове снова всплыл образ высокого мужчины – Хирурга, как он полагал, – растягивающего подергивающийся пергамент из человеческой кожи меж двух фонарей.
– Конечно, – ответил он. – Там Ад.
– Как эту хрень ни назови, ясно одно: живых там нет. По крайней мере, не осталось никого, кого можно спасти.
Внутри забурлила волна нетерпения. Если бы пришлось, он пошел бы туда один. Терпеть снисходительность девчонки он не намерен.
– Может, мне стоит обратиться к кому-то другому?
– Нет, я проведу тебя. Но ты должен соблюдать мои правила, ясно? Не шуми и не останавливайся. Ни за что не сходи с тротуаров и, по возможности, держись ближе к стенам. Их редко интересуют одиночные бродяги, а вот шумные группы привлекают внимание. Если тебя заметят, стой спокойно. Они просто пройдут мимо.
– А если не пройдут?
– Тогда я что-нибудь придумаю. А ты будешь делать то, что я, мать твою, скажу.
Она дождалась, пока он кивнет, и продолжила:
– Как только мы понимаем, что Мария, или как там ее, мертва, – валим оттуда. В ту же секунду.
– Она жива.
Микс застегнула молнию рюкзака и перекинула его через плечо.
– Ладно. Может, ты считаешь себя супергероем из фильма. Так вот: ты не супергерой, а старик, совершающий ошибку. Так что слушай сюда. Как только я понимаю, что она мертва, я ухожу. Если ты уйдешь со мной, я обещаю вернуть тебя в целости и сохранности. Если ты останешься, то на меня уже не надейся.
– Договорились. Мы можем уже пойти?
– Да, погнали. Где она может быть?
– Дома. Она вернулась домой.
Карлос назвал адрес. Она вздохнула.
– Слушай, старик, это здание выпотрошили. Там внутри ничего нет.
– Она там.
Микс кивнула, отворачиваясь от него, будто заранее признавала свое поражение.
– Как скажешь.

3

Впервые за несколько недель ощутив подступающую панику, Микс резко развернула старика, и они быстро зашагали туда, откуда только что пришли. По-хорошему, следовало бежать со всех ног, но он то ли не мог, то ли не хотел, а затем и вовсе высвободил руку. Ей ничего не стоило оставить его. Зверь внутри взволнованно засуетился.
Он решительно остановился, потирая запястье. В густом сером воздухе за его спиной виднелся Транспортер, который продолжал разглядывать их глазами без век, излучавшими тусклый желтый свет. Хор расчлененных тел держал ноту. Они и раньше поглядывали на нее, но еще ни один не останавливался, чтобы так внимательно рассмотреть. Она подумала о ноже в рюкзаке. Детская игрушка. Какая глупость! Все, что она может, – выпотрошить старика и бросить его тварям, чтобы выиграть время и спастись.
– Куда ты? – спросил он, не пытаясь сбавить голос.
Эхо поскакало по пустой улице и вернулось искаженным отражением.
Ухожу , хотела ответить она. Мы уходим.  Но вместо этого сказала:
– Придется идти в обход. Не отставай.
Микс – не пустоголовое дитя. Ей заплатили за работу, и она ее сделает. Справится.
– Хорошо, – сказал он, впервые выказывая уважение.
Ускорив шаг, он нагнал ее.
– Я думал, ты решила меня бросить.
– Да пошел ты. Не собираюсь я тебя бросать.
В голосе слышались слезы, Микс злилась на себя. Глупая девчонка – так и есть.
Они прошли к началу квартала, свернули за угол и двинулись по длинному маршруту к нужному адресу. Микс то и дело оглядывалась, будучи уверена, что их преследуют, но Транспортер не показался.
Улицы успели измениться с ее последнего визита пару дней назад. Транспортеры толкали тачки с человеческими останками от одного и того же дома и развозили гниющие груды по всему Пустому Городу, чтобы Хирурги сшивали ужасные, только им понятные комбинации. Через улицу тянулась гирлянда туловищ, подобная той, которую они недавно видели, и каждое тело пело свою ноту; рядом с ними колыхались огромные натянутые куски кожи с отверстиями разного размера и рисунка, словно кто-то шилом продавил азбуку Морзе; скелетообразные конструкции, созданные из сотен пересобранных людей, выстроились между зданиями в виде громадных неподвижных колес, похожих на шестеренки безумного двигателя. Колеса собирались в спешке: на костях блестела кровь и куски мяса. Существа трудились, их глаза горели как устья печи, а воздух становился холоднее.
Микс остановилась и заглянула за угол здания, которое когда-то было круглосуточной аптекой. Кровь забрызгала окно, и внутри ничего нельзя было рассмотреть. До нужного старику адреса оставалось чуть больше квартала. Его дом находился в эпицентре пострадавшего района. Так близко она еще никогда не подбиралась.
Даже если старику не понравилась ее заминка, он не сказал ни слова. Лишь прислонился к стене и тяжело дышал. Его взгляд затуманился, и Микс не знала, осознаёт ли он происходящее вокруг.
– Ты там как, живой?
– Кажется. Теперь уже сложно сказать. – Он сделал неопределенный жест рукой. – Что это такое?
– Черт, а я откуда знаю? Очередной кошмар, наверное. Ты ведь многое повидал, не узнаешь, что ли?
Когда он не ответил, она спросила:
– Ну, что, увидел, что хотел?
– Ты о чем?
Она указала вперед, на то, что раньше было его домом. Иссохшие тела Транспортеров входили и выходили из него будто по часам.
– Там никого не осталось, старик. Теперь это гребаный Центральный вокзал.
– Нет. Она там.
На мгновение от ярости Микс лишилась дара речи. Степень его неведения и слепая вера в абсолютно невозможное превратили отчаяние в настоящее безумие. Вероятно, он давно лишился рассудка, и это их погубит. В лучшем случае, они умрут. Зверь внутри зарычал. Она была готова спустить его с цепи.
Плевать на старика – он сам виноват в том, что с ним случится, – она готова сделать то, что раньше не решалась: развернуться и уйти. Любопытство смешалось с ужасом. Да, она всегда с гордостью представляла, как без колебаний так и сделает, если потребуется, но теперь, когда момент настал, она боялась, что после этого ее жизнь уже никогда не будет прежней. Микс прижалась лбом к стене, закрыла глаза и прислушалась к странным звукам, с которыми творилась новая архитектура плоти: великолепные ноты, трепет флагов, глухое громыхание костей на ветру. Все это напоминало настройку инструментов в школьном оркестре перед концертом. Старик тяжело и быстро дышал рядом, тратя остатки запасов энергии для последнего путешествия.
– Кто эта Мария? Жена? Дочка?
– Нет. Моя собака.
На секунду ей показалось, что он ответил на другом языке. Потребовалось несколько минут, чтобы перевести фразу и понять ее значение. Когда у нее получилось, последний оплот сопротивления рухнул и она рассмеялась. Тихим, почти отчаянным смехом, который невозможно остановить. Прижавшись лицом к каменной стене, Микс смеялась сквозь стиснутые зубы.
Смеялась над бессмыслицей.
– Мария – моя собака, – ощетинился он. – И мой единственный друг. Я верну ее домой.
– У тебя больше нет дома, – ответила Микс.
Смех иссякал, вырываясь рваными вздохами; его место заняла огромная печаль, которая, казалось, не опустилась на нее, а проросла изнутри, как часть тела, печень или селезенка. Наверное, она ненавидела старика, но ощущения не поддавались описанию. Чувство было сложным, ужасным и неизвестным, так что «ненависть» – слишком простое слово для происходившего в душе. Если бы ей довелось любить ребенка, не познавшего горя и все еще верящего в добро, может, это чувство было бы ей знакомо. Но Микс не знала материнства и к тому же ничего не помнила про любовь.
– Собака, – повторила она.
Старик стоял рядом, пока вокруг в настроенном жалкими слугами хаосе резонансов расцветал Ад, и выглядел так, как должен выглядеть увядающий старик, для которого единственной родной душой на свете был домашний питомец. Пускай дерзит в ответ, сколько заблагорассудится, но в глубине души он знал правду, которая разрушала его, подобно тому, как ветер развеивает песчаную дюну.
Где-то там, в кровавой мешанине костей и плоти, а может, и среди бормочущих лиц, приклеенных к стене слизью из легких Хирургов, были ее родители. Их языки продолжали источать холодную злость, а презрение и неприязнь приводили в движение разорванные мышцы содранных лиц. Она четко и ясно слышала их голоса.
Глупая девчонка .
Да пошли они все к черту.
– Хорошо, – сказала Микс. – Идем искать твою собаку.

4

Девчонка осторожничала, хоть в этом не было необходимости. Что они ему сделают? Смерть ни черта не значит. Даже если они найдут Марию, он не вернется обратно, а значит, ей пора уходить, – но она решила по-другому. Либо живешь долго либо умираешь рано, и жизнь либо что-то значит, либо не значит ничего. Карлос ей не указ.
Стены родного многоквартирного дома слегка выгнулись, будто внутри нарастало давление огромной силы. Оно же, скорее всего, сорвало все двери и выбило окна. Внутри царил сумрак. Дом по периметру обходили три фигуры в темных одеждах, чьи головы были заключены в черные железные ящики. Они медленно, но целеустремленно продолжали шествие со смиренным терпением монахов. Ведущая фигура держала в левой руке открытую книгу, а правой что-то в ней записывала. Тот, кто шел посередине, размахивал курильницей – темным шаром, из которого валил густой желтый дым. Карлос уловил аромат календулы. Последний держал на шесте отрубленную голову, испускавшую луч света из искривленного рта.
Дождавшись, когда фигуры пройдут, Карлос направился к двери как ни в чем не бывало. Микс окликнула его, но это его не остановило. В тот самый момент, когда он подошел к дверному проему, в него протиснулся пригнувшийся к земле Хирург. И хотя существо бросило на Карлоса любопытный взгляд, оно не стало препятствовать ему и даже не замедлило шага; просто вытянулось во весь рост и пошло прочь, волоча за собой опутанные окровавленными нитями тонкие иголки из костей, которые приходились существу руками. Оно двигалось медленно и лениво, будто по дну океана.
Карлос приготовился зайти внутрь, но Микс удержала его и вбежала первой. Выставив левую руку, она защищала его грудь, пока они двигались вперед; в правой был зажат нож, вынутый из рюкзака, – развернутое лезвие напоминало уродливый серебряный коготь. Для него оставалось загадкой, почему она стала вести себя по-другому, но был благодарен за перемену.
Хотя в здание почти не проникал свет, Карлос сразу понял, что девчонка права: все обширное внутреннее устройство выскоблили, оставив лишь внешние стены, – здание стало похоже на тушку насекомого, из которого паук высосал внутренности. Под ним разверзлась огромная дыра шириной с фундамент. Рваная кровоточащая рана, стенки которой сужались книзу и сходились на глубине тридцати метров во влажной сжатой глотке. Стены и потолок вымазали мясистыми выделениями, на которые приклеили красные органические массы; вся эта картина напоминала корень языка.
Тела жителей, не успевших эвакуироваться, прикрепили к дальней стене густой желтой смолой. Пока они всматривались в лица, одного из них – молодого кассира местного магазина – сняли с места и передали Хирургу для умелой и тщательной обработки: тот четвертовал тело серией тяжелых и ловких ударов. Руки и ноги кассира задергались, а рот раскрылся в изумлении от свежевания тела. Вместо криков и воплей изо рта вырвалась чистая нота, такая же безупречная и неразбавленная, как все звуки мира. От красоты услышанного глаза Карлоса наполнились слезами, а Микс уткнулась лицом в ладони в смирении или молитве; изогнутый нож тускло поблескивал у уха.
– Мария, – позвал Карлос и увидел ее.
Она рылась в куче отбросов в дальнем углу. Морда была грязной, шерсть слиплась и висела комьями. Труженики Ада проходили мимо, не обращая на собаку внимания; они, в свою очередь, тоже не вызывали у нее интереса. Как только голос Карлоса разнесся по зданию, Мария оживилась, счастливо залаяла, бросилась навстречу и влетела всем телом ему в ноги. Карлос запустил скрюченные пальцы в шерсть, и она благодарно подняла голову. Падая на пол, он не думал о боли или о том, как трудно будет подняться. Мария забралась ему на колени. На мгновение они снова были счастливы.
А затем Карлос подумал: «Ты бросила меня. В самом конце пути. Почему?» Он крепко прижал Марию к груди, зарывшись носом в шерсть. Конечно, ответ был ему известен: сердце всегда отдает больше, чем получает. Ты не любишь меня так, как люблю тебя я. 
И он простил ее за это. Он не мог не простить.

5

Микс наблюдала за ними на расстоянии, забыв про нож. Она поняла, почувствовала, почему собака вернулась сюда, и, если бы старик оторвался от животного хоть на секунду, тоже почувствовал бы. Едва различимый, но отзывающийся внутри пульсацией голос, доносившийся из огромного горла в земле, призвал Марию. Голос сгущал воздух и отяжелял сердце. Сама земля взывала к ним, суля глину и червей. Микс опустилась неподалеку от старика. Зверь внутри узнал зов, как узнала его Мария, и наконец погрузился в сон. Микс обняла себя, внезапно почувствовав сильный холод.
«Я не глупая», – подумала она.
Голос из горла становился все громче. Он стал ответом на одиночество и призывом к забвению. То была колыбельная Ада, и ее долгая нота тянулась из бездны, просачивалась сквозь окна и двери, со звоном путалась в зарослях кожаного пергамента, приводила в движение костяные шестеренки. Воздух полнился свистом, треском и грохотом, нота сливалась с хором голосов подвешенных тел, пока весь город не превратился в великую тубу, изливающую в мир печальную красоту. Жажда любви трелью переливалась в груди, добираясь до затаенных в самых глубинах души страхов.
Звон песни нарастал, пока не заполнил небо. Боль растягивала их тела до тех пор, пока они не начали петь. В темных глубинах чрева нечто повернуло свою громадную голову и узрело во всем этом красоту.

Зримая Скверна

Тараканы пребывали в хорошем расположении духа. Не меньше полудюжины попали в сети любви. Они скакали по бутылкам, залезали на кончики дозаторов и замирали там, будто гальюнные фигуры на носу корабля; расправляли крылышки и нежно трепетали, заявляя о готовности к спариванию усиками, выводя в воздухе любовные сонеты.
Уилл, бармен на смене, наблюдал за ними, стоя спиной к залу. Он не мог отвернуться. Чувствовал, будто обязан смотреть, хоть вид паразитов вызывал у него первобытное отвращение и жгучее, осязаемое желание бежать. Все тело разом содрогнулось.
Он работал вечерние смены с шести до двух в баре «У Рози» – захудалом кабаке, затерявшемся в лабиринте улиц окраины Нового Орлеана и окруженном прямоугольными домами с накренившимся каркасом и верандами, увешанными карнавальными гирляндами и заставленными пружинными диванами. Внутренняя обстановка бара соответствовала внешнему виду: несколько столов, выстроившихся в ряд подобно тотемам, игровые автоматы с видеопокером, музыкальный автомат и ряд стульев у барной стойки. К несчастью, на тараканов часто накатывала страсть, именно когда Уилл начинал осматривать рабочее место. Такое бывало несколько раз в год, но каждый раз при виде подобного зрелища его охватывал ужас.
Единственными посетителями были Алисия – двадцативосьмилетняя официантка устричного бара во Французском квартале, давний завсегдатай и лучшая подруга Уилла, – и Джеффри, ее нынешний, который, зная Алисию, вскоре должен был перейти в категорию бывших. В целом симпатичный парень, с длинными ресницами – как раз в ее вкусе, – но все же он не подходил ей от слова совсем. Уилл считал, что парень продержится еще максимум месяц.
– Отвратительная дыра, – фыркнула Алисия.
– Не говори так, детка, – ответил Джеффри. – Обычные жуки.
– Противные жуки, которые хотят потрахаться на моей бутылке ирландского виски.
Уилл не мог не согласиться – это отвратительно.
– Слушай, брат, тебе нужно вызвать дезинсекторов, – сказал Джеффри. – Серьезно.
Сколько раз он слышал эти слова? Менялись только произносившие их люди.
– Конечно. Поговорю с боссом.
– Знаешь, говорят, если видишь одного таракана, значит, за стеной прячется еще сотня.
– Да ну? Так говорят?
Алисия вмешалась:
– Заткнись, Джеффри.
– А ты заткни меня.
Она притянула его и начала страстно целовать. Видимо, этой ночью в баре «У Рози» любовь была повсюду. Джеффри обхватил ее затылок одной рукой, а другой повел по ноге. Он хороший мальчик. Знает, что надо делать.
Уилл дождался, пока таракан освободит бутылку виски, и налил себе порцию. Жители Луизианы считали тараканов символом штата: те шныряли повсюду, поэтому их присутствие не вызывало беспокойства. Сколько ни драй квартиру, они все равно вернутся. А когда их было так много, это значило одно: гнездо. Огромное гнездо в стене или под зданием. Может, даже не одно. В таком случае дезинсекторы вряд ли помогут, придется сносить всю стену или спалить здание дотла, а затем продолжить выжигать землю, пока не доберешься до первозданного гнезда в Аду.
Тараканы носились и издавали тихие щелчки, и по какой-то неведомой причине Уилл был уверен, что стоит ему прислушаться, как их звуки сольются в подобие языка.
Еще через несколько минут тараканы исчезли в щелях, и бутылки снова величественно заблестели. Джеффри запустил руку под рубашку Алисии.
– Без рубашки все напитки бесплатно, – предложил Уилл.
Раскрасневшийся Джеффри разорвал поцелуй. Алисия пригладила волосы и поправила рубашку:
– Мечтать не вредно, мелкий.
– Это точно.
Алисия провела пальцем по барной стойке.
– Шоты. Выставляй. Может, чего и увидишь.
Вероятность мала, но он начал заполнять стопки.
Как и в большинстве круглосуточных заведений Нового Орлеана, в баре было людно даже в самую тихую ночь. Бо́льшую часть ночной клиентуры составляли трутни сферы услуг вроде Алисии и Джеффри, таксисты, проститутки и одинокие неудачники, скармливающие игровым автоматам свою арендную плату.
Внутрь зашли несколько студентов и сели за дальний от бара столик. Через несколько секунд один из них встал и подошел к стойке с заказом. Уилл окинул взглядом всю компанию: три девчонки и два парня, включая того, который делал заказ. Почти наверняка кто-то из них несовершеннолетний. За развлечениями студенты обычно ехали во Французский квартал, но студенческий городок Университета Лойолы находился всего в паре кварталов, так что иногда они захаживали к Рози, чтобы спокойно отдохнуть.
– Все совершеннолетние? – спросил Уилл.
Вздохнув, парень с терпением преследуемого святого показал удостоверение личности. Совершеннолетний чуть меньше месяца.
– Остальные?
– Чувак, мне всю толпу сюда привести, что ли?
Очевидный блеф. Уилл пораскинул мозгами: вторник, смена почти закончилась, да и выручки особой нет. Он решил, что сегодня ему плевать.
– Нет, всё в порядке.
Кто-то кинул монету в музыкальный автомат, и молчание бара нарушил Том Уэйтс. Получив напитки, студенты сгрудились у стола, спинами отгородившись от мира. Что-то полностью захватило их внимание. Группа вела себя тихо, это приятно удивило Уилла. Все шло своим чередом, пока не пришел Эрик с приятелями и не испортил всем настроение. Их алкотур был в самом разгаре: на бильярдный стол они поставили бутылки пива. Эрик дернул подбородком, приветствуя Уилла, а трое дружков утруждать себя этим не стали.
– Привет, Эрик. Вам что-нибудь налить?
– Пока нет, брат. Благодарю.
Эрик – пучок мускулов и харизмы. А также самый милый парень на свете. Пока трезвый. Стоило ему пригубить, как любое человеческое взаимодействие несло за собой вспышку насилия. Эрик жил в квартире над баром, так что Уиллу часто доводилось видеть его темную сторону в действии.
– Как там Керри? – спросила Алисия, прерывая поток его мыслей.
Уилл пожал плечами, чувствуя безудержный прилив вины.
– Замечательно. Целый день в компьютере, по уши в университетских заданиях. Как и всегда.
– Толковую себе нашел, – оживился Джеффри, вдохновленный разговором. – Слушай, надо как-нибудь собраться всем вместе. Ей нравится футбол? Может, сходим на игру «Нью-Орлеан Сэйнтс»?
Уилл фыркнул:
– Нет, дружище, не любит она футбол.
Алисия коснулась его руки.
– Но идея-то хорошая. Давайте как-нибудь посидим. Мы давно с ней не виделись. Можем сходить на двойное свидание!
– О боже.
– Не выпендривайся, Уилл. Давай, устрой нам все.
– Хорошо, я предложу ей. Но заранее предупреждаю: у нее сейчас только учеба на уме. Мое имя и то вряд ли вспомнит.
– Устрой, Уилл.
Где-то у бильярдного со звоном разбилась бутылка и раздался приглушенный стон. Все в баре затихли, веселым завываниям Violent Femmes вторило шарканье ботинок и короткие прерывистые вздохи. Эрик сцепился с одним из дружков: обвил руку вокруг его шеи и нанес три быстрых удара по лицу. Парень крепче сжал зазубренное горлышко пивной бутылки и замахнулся, чтоб полоснуть руку Эрика. На грязный линолеум брызнула кровь.
– Твою мать! – крикнул Уилл. – Кто-нибудь, заберите у него чертову бутылку!
Но никто не осмелился приблизиться к парочке. Второй дружок, мускулистый здоровяк в кепке с козырьком назад и непонятной кельтской татуировкой на правой руке, присел на бильярдный стол и рассмеялся.
– Черт меня подери, – сказал он.
Посетители постоянно устраивали потасовки, а затем выдыхались и успокаивались без помощи посторонних, но разбитая бутылка в корне меняла дело. Уилл набрал 911.
Эрик не выпускал шею парня из захвата. Тот продолжал бить, а потом снова замахнулся и достал бутылкой до самой щеки. Кровь окропила пол, бильярдный стол и лицо парня. Эрик издал пронзительный вопль, будто сигнализировал переход в новое состояние, которое могло превратить бар в боксерский ринг. Градус насилия резко пополз вверх. Казалось, что в дверь вошла любопытная, ведомая жаждой крови сущность.
Словно бесстрашная канарейка, взмывшая в небо, полное ястребов, Джеффри ринулся в атаку. Он бросился на парней, обхватив своими тонкими руками запястье дружка Эрика. Налет оттеснил троицу к столику, за которым сидели студенты, и под скрежет стульев, звон стаканов и удивленные вопли все вместе полетели на пол.
Алисия что-то закричала, вскочила и побежала к груде тел. Уилл обогнул барную стойку, понимая, что должен был сам разнять парней, и последовал за ней. Из-под клубка тел сверкнула вспышка камеры, словно молния из чрева тучи.
Когда Уилл добежал до места, все уже закончилось. Эрик оседлал парня и наносил серию жестоких ударов по голове, пока кто-то наконец его не оттащил. Дружок Эрика, лишенный оружия, вяло дергался; глаза начали заплывать синяками, а лицо превратилось в кровавое месиво. Похоже, правая рука была сломана. Студенты, сидевшие за столом, обступили место борьбы и наблюдали за происходящим с хладнокровным спокойствием.
Одна из девушек спросила:
– Вы уже вызвали полицию?
– Естественно, я вызвал гребаную полицию.
Она взглянула на друзей и сказала:
– Идем отсюда.
Они исчезли за дверью и растворились в ночи.
Освободившись из чужих рук, Эрик сразу успокоился, будто обрел высокую инертность. Разорванная щека представляла собой жуткое зрелище. Шрам испортит ему лицо. Однако он, казалось, ничего не замечал. Широкие зрачки лихорадочно бегали туда-сюда, но ярость иссякла, поэтому он вернулся к бильярдному столу за оставленным пивом.
– Эрик, – окликнул его Уилл. – Тебе надо в больницу. Срочно.
– Копы уже едут? – чавкающе спросил он.
– Едут.
– Гребаное ссыкло.
Уилл не знал, кому предназначались эти слова: ему или парню на полу.
– Ладно, погнали, – сказал Эрик и направился к двери.
Дружки последовали за ним, даже не взглянув на поверженного товарища.
Уилл, Алисия и Джеффри остались рядом с избитым парнем, который начинал подниматься в сидячее положение так же медленно, как тает лед. Уилл сбегал к бару за тряпкой и дал парню утереться, но тот бессильно держал ее, опустив руку. Тонкая струйка крови текла из рассечений на лице и собиралась в вороте рубашки.
– Ты как, парень?
– Отвали.
– Удачи с копами, урод.
Конечно, легко геройствовать, когда опасность миновала. Уиллу было немного стыдно, но затыкаться он не собирался:
– Только сосунки лезут в драку с бутылкой.
Парень резко встал на ноги, опрокинув стул. Уилл вздрогнул и сделал шаг назад. Но парню до этого не было никакого дела. Он пошатнулся, сориентировался и вышел через дверь в теплый ночной воздух. Втроем они наблюдали, как он медленно шел по неосвещенному тротуару, пока не скрылся за деревьями и припаркованными машинами.
– Что это, черт возьми, было? – спросила Алисия.
Уилл обернулся, чтобы съехидничать насчет Эрика и его дружков, но тут же понял, что вопрос адресован не ему, а Джеффри.
– О чем ты думал?
– Не знаю, – ответил Джеффри. – Действовал инстинктивно.
– Слушай, ты ведь совсем не здоровяк. Могло и тебе прилететь.
– Я знаю. Но у него была бутылка. Ею можно и убить.
Уилл не горел желанием слушать, как Джеффри разыгрывает из себя скромного героя. А вот приложить его головой о стул – да.
– Ты молодчина, – сказал Уилл.
Только потом он заметил, что брызги крови, похожие на магические символы, заляпали вес бар. Кровь была на зеленом сукне бильярдного стола и на полу, залила стулья и собралась лужицей там, где только что лежал парень. А там, где ходил Эрик, остались кровавые штрихи и капли. Еще пятно красовалось на стеклянной двери в том месте, где он ее толкнул. Бар казался странно пустым, словно разворошенное гнездо или опустошенная утроба.
Полиции все еще не было. И это в вечер, мать его, вторника. Чем они заняты?
Следующие двадцать минут они втроем поднимали столы и стулья, старались оттереть столько крови, сколько могли. В углу Уилл нашел смартфон – скорее всего, его обронил кто-то из студентов, когда их повалили на пол. Сунув гаджет в карман, он продолжил уборку.
Покончив с ней, Уилл вернулся за стойку и налил себе виски. Выпил залпом, достал еще два стакана и налил по порции всем.
Они подняли бокалы и чокнулись ободками. Руки Уилла дрожали.
– За Новый Орлеан! – предложила Алисия.
– За этот гребаный город.
Они выпили.

* * *

Уиллу нравилось возвращаться домой спозаранку. Керри всегда оставляла свет над плитой, и кухня превращалась в островок домашнего уюта: белая плита, пузатый зеленый чайник, клетчатое полотенце для рук, висящее на дверце духовки. Все остальное тонуло в океане безмолвной темноты. Он осторожно опустил ключи на столешницу, достал из холодильника бутылку пива и уселся за кухонный стол. Происшествие в баре отзывалось приглушенным волнением, но теперь мир вокруг казался приятно размытым, как обычно бывает, когда поздним утром нежишься в постели.
Он старался не думать о драке. Полиция явилась, когда Алисия и Джеффри уже ушли и за стойку вышел Дуг, его ночной сменщик. Уилл нетерпеливо потягивал пиво в углу, когда копы вошли бар – не Дерек, его частый клиент, а другие парни, которых он не знал. Взяв у него показания, они бегло осмотрели помещение и уехали, не впечатлившись услышанным. Уилл этому очень обрадовался. Незачем парням в форме ошиваться в баре. Даже припаркованная рядом со зданием ярко-белая в темноте ночи полицейская машина, сверкающая светоотражающими буквами в свете фар проезжающих машин, могла убить весь бизнес. Уилл покинул пустующий бар, а Дуг, прислонившись к стойке, принялся читать вчерашнюю газету.
Эрик никогда еще не ввязывался в такие серьезные драки. Глубокие порезы заживают медленно. Может, хоть обороты сбавит. В любом случае врачи запрещают пить, пока не заживут швы. Уилл успокоился и пообещал себе проведать Эрика и убедиться, что у того хватило ума обратиться в отделение неотложной помощи.
Тревога не утихала, и он, ориентируясь в темноте по памяти, прошел через гостиную и открыл дверь в спальню. Керри спала, сбив от жара покрывало до самых лодыжек. Каждую ночь часть одеяла неизменно оказывалась на полу, но спать с кондиционером она не могла, потому что было слишком холодно. Признав поражение в этом споре, Уилл довольствовался потолочным вентилятором. На ней была футболка и белые макси-трусы, в которых она выглядела одновременно странно и очаровательно. Короткие светлые волосы разметались по подушке, на лице застыло беззащитное невинное выражение глубокого сна. Такой любить ее было легко. Он коснулся ее щеки и убрал прядь волос за ухо.
Уилл постоял в спальне, решая, так ли он устал, чтобы присоединиться к ней, но в ушах звенели отголоски произошедшего. Он вернулся на кухню и достал из холодильника еще одну бутылку пива.
Где-то на расстоянии прозвучала трель – нисходящий поток минорных нот, как в припеве колыбельной. Уилл застыл, выпуская из холодильника морозный воздух. Трель утихла. Он вернулся с пивом за стол и опустился на стул.
Звук повторился, и задний карман брюк завибрировал. В нем лежал оброненный в баре кем-то из студентов телефон. Уилл вытащил его и осмотрел: ярко-желтый смартфон, совсем новый, с блестящими сердечками на задней панели. На заставке стояла фотография какой-то дальневосточной горы со снежной шапкой, сверкающей в солнечном свете. Он провел пальцем по экрану, чтобы активировать дисплей, и увидел уведомление о двух сообщениях.
Замешкавшись на мгновение, он все же щелкнул по экрану. К черту неприкосновенность частной жизни. Не хочешь, чтобы кто-то получал доступ к телефону, – ставь пароль.
Сообщение прислал некто по имени Гарретт:
Кажется, тут кто-то есть. 
И еще одно, через две минуты:
Мне страшно. 
Уилл отложил телефон и уставился на него. Туман в голове немного рассеялся, сердце громко застучало. Экран горел несколько секунд, затем погас. Уилл растерянно сидел, не зная, как поступить. Где-то в темноте, за пределами маленького островка света, раздалось шуршание. Удирающий таракан. Телефон звякнул и хрипло завибрировал по столу. Новое уведомление:
Оно чувствует меня. Оно пытается заговорить. Пожалуйста, приезжай. 
– Что за херня, – прошептал Уилл.
Взяв телефон в руки, он начал листать историю сообщений. Может, это какая-то игра. Студенты вернулись в бар, узнали, что телефон забрали, и теперь издеваются. Кроме новых сообщений, было всего шесть старых. Предложение позаниматься домашкой, приглашение на кофе – ничего интересного или похожего на последние жуткие просьбы.
Точно розыгрыш. Он написал ответ:
Завтра вечером в баре можешь забрать свой телефон. Я выхожу на смену в шесть. 
Прошло несколько минут, и Уилл понял, что ответа не будет. Сделав последний глоток пива, он решил, что пора наконец пойти к Керри. Таракан шмыгнул за шкаф, но привычное отвращение заглушили усталость и раздражение, вызванные событиями ночи. Мысли постоянно возвращались к Джеффри. Снова и снова. К тому моменту, когда он бросился в пекло и этим, возможно, склонил чашу весов в пользу Эрика. А взгляд Алисии… Она сказала, что очень разозлилась, и, может, так оно и было, но в ее глазах горел огонь, не похожий на огонь ярости. Уилл почувствовал себя ничтожным.
Телефон снова звякнул, и он вздрогнул.
– Да чтоб тебя, – обратился он к устройству и наклонился, чтобы прочитать сообщение.
Тина? 
Он вздохнул и вопреки здравому смыслу снова принялся писать ответ:
Это не Тина, тупица. Я нашел ее телефон. 
Стоило нажать «Отправить», как его настигли угрызения совести. Откуда такая враждебность? Может, этот парень и правда ничего не знает.
Ты кто? Мне нужна Тина. 
Она оставила телефон в баре. Я бармен. Скажи ей, чтобы забрала его завтра вечером. И хватит уже валять дурака. 
Уилл поставил телефон на беззвучный режим и положил его на кухонное полотенце, чтобы приглушить вибрацию. Во мраке кухни телефон светился веселой желтой кляксой. Остатки пива должны были утопить все снующие в голове воспоминания, но мысли о Джеффри и Алисии упрямо лезли в голову. Он представил их сплетением покрытых испариной конечностей. Что-то темное перевернулось внутри, и стыд отозвался покалыванием на коже.
Шорох усилился: таракан вынырнул на открытое место и замер, осознав свою ошибку. Усики скользили по воздуху, будто паразит пытался осознать серьезность положения. Незачем пытаться убить таракана, он в любом случае успеет улизнуть. Вместо этого Уилл предупредительно топнул ногой. Даже внезапная дрожь мира не заставила таракана шевельнуться.
Телефон на полотенце тихо завибрировал. Уилл не обратил на него внимания. Лишь поднялся из-за стола, тихо звякнул пустыми бутылками, убирая их в мусорное ведро, и отправился в кровать. Таракан исчез под холодильником. На кухне воцарились тишина, порядок и чистота.

* * *

Когда он проснулся, Керри уже встала; запахи кофе и жареного бекона выпутывали его из объятий небытия. Он наслаждался сладким блаженным туманом полусна, прислушивался к шагам Керри на кухне и мелодии, которую она тихо напевала, и ощутил прилив благодарности за такую прекрасную жизнь. Должно быть, сейчас Эрик мучительно просыпается в своей мрачной лачуге с лицом, покрытым коркой крови. Зажмурившись, Уилл потянулся на прохладных простынях, испытывая извращенную радость от этой мысли.
Наконец звон тарелок о столешницу поднял его с постели.
На Керри была все та же футболка, длинные стройные ноги отливали золотом в утреннем свете. Он подошел к ней со спины, уже полностью возбужденный, обнял и прижался всем телом, зарываясь носом в волосы.
– Доброе утро, красавица.
Она замерла, улыбнулась и положила голову ему на плечо, обнажив шею, которую он послушно поцеловал. Постыдная ревность к Алисии осколком воспоминания пронзила разум. Он сдул ее как пепел.
– Доброе утро. – Керри завела руку за спину и через ткань трусов обхватила пальцами его член. – Думала, пропустишь завтрак.
– Ни за что.
– Сейчас омлет сгорит.
Уилл отпустил ее, не скрывая разочарования. Она сжала его пальцами в последний раз, а затем бросилась спасать омлет на плите. Прошаркав к кофейнику, он налил себе кружку.
– Чей это телефон?
Уилл напрягся. Тон был беззаботным, но за ним чувствовалось что-то неприятное.
– Какой-то девчонки, – ответил он. – Она забыла его в баре.
– И ты принес его домой?
– Забыл, что убрал в карман. У нас вчера подрались двое. Она уронила, а я не сразу заметил.
Керри соскребла омлет на тарелки, сняла со сковородки пропитанный жиром бекон, и они уселись за стол. Завтрак проходил в умиротворенной, как ему показалось, тишине.
– Алисия со своим новым бойфрендом тоже была? – спросила Керри через какое-то время.
– Да. Они хотят вытащить нас на двойное свидание.
– Ужасная идея.
– Вот и я так думаю. Может, еще кого привлечь и устроить тройное свидание. Или массовое свидание.
– Звучит как массовое убийство.
– Так и я о чем.
Керри потянулась через стол и придвинула к себе телефон. Уилл ощутил необъяснимую тревогу.
– Что ты делаешь?
– Пытаюсь узнать, чей это телефон, глупышка. А что, мне нельзя посмотреть? Боишься, что-нибудь найду?
– Нет. С чего ты взяла?
– Не знаю.
– Я сказал тебе правду, Керри.
– Я знаю. Я тебе верю.
Подозрение распустило ядовитые лепестки. Но они никогда не призна́ются друг другу, что ощутили повисшее напряжение. Уилл встал, подошел к помойному ведру и выкинул с тарелки остатки завтрака. Если Керри это задело, она не подала виду. Его жест она восприняла как сигнал к действию и приступила к расследованию.
Уилл наливал вторую чашку кофе, когда Кэрри вскрикнула.
Она бросила телефон на стол и оттолкнула его от себя.
– Твою мать, – сказала она.
Затем снова взяла его в руки.
– С кем, черт возьми, ты вчера разговаривал?
– Ты о чем? В чем дело?
– Ты с кем-то вчера переписывался.
Слова прозвучали обвинением. Он уже собирался огрызнуться, но она повернула экран, на котором виднелись два последних сообщения, появившиеся после того, как он выключил звук.
Первое:
ПОЖАЛУЙСТА. 
А во втором, отправленном через десять минут, была фотография. Уилл прищурился, но ничего не мог разобрать, поэтому взял из ее рук телефон и поднес ближе к глазам. По внутренностям прокатился холодок. На фотографии оказалась полудюжина окровавленных зубов, сложенных в кучку на деревянной поверхности, похожей на стол. Бо́льшая часть корней была сломана, будто зубы вырвали силой.
– Господи, – прошептал он.
– Что это за хрень?
В голову пришла одна идея, и Уилл провел пальцем по экрану, чтобы вернуться на главный экран. «Погода», «Магазин приложений», «Гугл», «Камера», «Сообщения», «Карты». Ничего необычного. Ничего, что могло бы хоть как-то характеризовать владелицу. Возможно, стоит проверить остальные сообщения.
– Не надо в нем копаться, Уилл. Лучше отнеси в полицию. Прошлой ночью кто-то пострадал.
– Может, и так. А может, они просто издеваются.
Сказав это, он сразу понял, как глупо звучит его версия.
Керри молча встала, поставила тарелку в раковину, включила воду и сполоснула посуду.
– Знаешь что? Сегодня среда. Дерек зайдет после смены. Ему и покажу.
Дерек служил в полиции шестого округа. Вместе с напарником он часто заваливался в бар после службы. И не раз спасал Уиллу жизнь: отпугивал наркоторговцев и выставлял нежелательных и буйных клиентов. Благодаря Дереку все знали, что бар «У Рози» находится под защитой. Он отличный парень, Уилл всегда рад видеть его среди посетителей. Лучше показать телефон Дереку, чем нести в полицейский участок, где его точно обсмеют.
Кажется, Керри удовлетворило такое решение. Она выключила воду, повернулась к нему лицом и прислонилась к раковине.
– А что, если она придет раньше и попросит отдать телефон?
– Скажу, что не видел его. А там уже копы разберутся.
– Но ты написал, что телефон у тебя. Причем написал с того самого пропавшего телефона.
Уилл пожал плечами:
– А что она сделает? Побежит в полицию?
Керри задумалась.
– Ты прав. Хорошо. Думаю, это сработает.
Он положил телефон обратно на стол и оттолкнул подальше.
– А у тебя как дела? Дописала вчера эссе?
Керри устало вздохнула.
– Почти. Надо будет еще раз пробежаться перед занятием. Скорее всего, придется переделать заключение, потому что писала я его уже с ватной головой. Потом все сдам и буду надеяться, что Стиву понравится.
Стив – профессор английской литературы. Его раздражало, что она звала его по имени, но, по ее словам, так делали все студенты. Ведь ему нравилась «непринужденная учебная атмосфера». Какой прогрессивный ублюдок. Керри уже почти два месяца страдала над эссе по «Полым людям» Т. С. Элиота, и Уилла тошнило от этих разговоров. Все другие профессора почему-то не заслуживали такого старания.
– Уверен, он будет в восторге, – сказал Уилл, не пытаясь скрыть недовольство.
Он понимал, что легче от этого не станет, но не смог удержаться.
Керри бросила взгляд, который он не сумел истолковать:
– Надеюсь, будет. Это сильно повлияет на финальную оценку.
– Знаю.
– А ты? Что будешь делать?
– Не знаю. Чувствую, стоит съездить проведать Эрика.
– Зачем?
– Как раз он вчера и подрался. Его сильно порезали.
– Вот так неожиданность. Пусть пару дней посидит дома, залижет раны. И все с ним будет хорошо. У таких, как он, всегда все налаживается.
– У каких «таких»?
– Таких, которые всегда стараются нарваться на дерьмо. А остальные от этого страдают.
– Я просто хочу убедиться, что с ним все в порядке. Знаешь, человеческим особям свойственно заботиться друг о друге. Когда-нибудь ты этому научишься.
Она подошла к нему вплотную, сказала «Придурок» и поцеловала. Уилл потянулся к ней, но она, улыбнувшись, шлепнула его по рукам.
– Мне надо заниматься.
– Ах ты чертовка, – сказал он и еще раз поцеловал, прежде чем она исчезла в кабинете, заставленном стопками бумаг, профильными книгами, DVD и дискетами.
Стоя под струей воды, Уилл раздумывал, чем заняться после того, как съездит к Эрику. Вероятно, возьмет пиво и сядет играть в видеоигры. До работы у него будет куча свободного времени, а свободное время его вполне устраивало.

* * *

Пробираясь через плотную утреннюю жару к дому Эрика, Уилл не мог выбросить из головы Стива, который, подобно черной дыре, притягивал к себе все мысли. Противостоять притяжению было невозможно.
Не терпевший ответственности, Уилл всегда оставался на поверхности жизни, не пытаясь постичь ее глубину. Он убеждал себя, что причиной тому – его готовность к экспериментам и впечатлениям, не свойственная большинству людей, и считал, что обязательства упорядочивают человеческое существование настолько, что убивают зачатки спонтанности. К этому обоснованию он пришел в колледже, вскоре после того, как его исключили и все деньги, вложенные родителями, сгорели будто хворост в костре.
Верить в истинность данного убеждения обычно не составляло труда.
Это было несложно. Женщинам он нравился: высокий, поддерживал себя в форме без особых усилий, всегда жизнерадостный и харизматичный. Пока были девушки, умеренный доступ к выпивке и редкой дорожке кокаина, жизнь казалась прекрасной. Он работал барменом уже шесть или семь лет, с тех пор, как бросил колледж, и полагал, что следующие пятьдесят лет жизни пройдут в том же состоянии размеренного удовлетворения.
Наверное, он любил Керри, но любовь представлялась ему океаном с приливами и отливами. Кто знает, сколько они еще будут вместе? Она целеустремленная, и ее наверняка бесил тот факт, что у него совсем нет амбиций. Скорее всего, где-то через полгода терпению Керри придет конец. Отсюда вытекала вторая причина, по которой профессия бармена представлялась работой мечты. Девушки словно росли на деревьях – оставалось протянуть руку и сорвать желанный плод.
Жизнь казалась ему чем-то вроде танца, и Уилл с удовольствием обнаружил, что неплохо танцует. Даже если за всем этим стоит пустота – колодец страха, который порой засасывает все вокруг и заставляет хвататься за каменный край, чтобы не упасть в бездну самого себя, – что же, считал он, такова жизнь. Выпивка поможет забыться.
Такая логическая цепочка снова привела его к Алисии и ее глупому увлечению маленьким придурком-хипстером, красавчиком Джеффри. Алисия вела еще более разгульный и бесстыдный образ жизни; поначалу это пугало, но вскоре стало восхищать. Она часто захаживала в бар, и они обсуждали работу, ее последнего парня или девушку. Когда в его жизни появилась Керри и продержалась дольше остальных, Алисия благоразумно воздерживалась от обсуждения их отношений, хотя Уилл ни о чем не просил. Это впечатляло. Они ни разу не переспали, и постоянно нарастающее сексуальное напряжение распаляло азарт.
Конечно, он считал это вопросом времени и дожидался подходящего момента – когда уйдет Керри или когда они напьются до такого состояния, что не смогут остановиться. Но потом появился Джеффри, и все полетело коту под хвост.
Уиллу очень хотелось воздержаться от дешевых выпадов в сторону Джеффри в благодарность за уважение, которое Алисия проявила к Керри, но удержаться оказалось сложно. Иногда он просто не мог устоять. Какое-то время Алисия терпела выходки и отклоняла нападки. Затем начала их игнорировать, и это вызывало неловкость. Он утешал себя мыслью, что Джеффри долго не протянет, ведь аппетит Алисии и ее неспособность терпеть нелепых мужчин быстро его отвадят. Но ожидание затянулось. Неудивительно, если невероятным геройским поступком Джеффри продлил срок своей эксплуатации.
Уилл достал из кармана телефон и набрал Алисию.
– Давай по пиву.
– Черт, который час?
– Ты еще спишь? Почти десять.
– Я не спала всю ночь.
Значит, вчера, когда они покинули бар, их ночь только началась. Это ранило, хотя на то не было объективных причин.
– Так что, выпьем по бутылочке, или как?
– Или как, придурок. Я спать.
– Когда ты стала такой тряпкой?
– Зачем так жестоко? Сам ты тряпка. Может, увидимся вечером. Выпей одну за меня, хорошо?
Она повесила трубку.
Уилл убрал телефон и пошел дальше, чувствуя себя отвергнутым, хотя не имел на это права. Своими действиями он не только приближал измену, а буквально ждал ее с распростертыми объятиями, не испытывая ни капли вины. А должен был. Но раз есть потребность, ее следует удовлетворить, разве не так?
Мысль о том, что он будет пить пиво в одиночестве, угнетала, поэтому он продолжил двигаться к изначальной цели – квартире Эрика.
Металлическая лестница, поднимающаяся по торцу здания, вела к маленькому балкону и входной двери. К счастью, из бара лестница не была видна: в утреннюю смену работала сама Рози, и если попасться ей на глаза, то не миновать шквала глупых претензий.
Уилл поднялся по лестнице и постучал в дверь.
И надеялся, что Эрик не откроет. Причина, по которой он сюда приехал, вспоминалась с трудом. Ведь с Эриком они никогда не были близки – друзьями их точно не назовешь, – и теперь, стоя у двери его квартиры в жаркое утро среды, Уилл чувствовал себя бестолковой курицей-наседкой.
Однако лязг замка не позволил ему уйти. Дверь распахнулась. В прохладной темноте стоял Эрик в нижнем белье. Волосы слиплись от пота, несмотря на работающий кондиционер, жужжащий в глубине квартиры. Правая сторона лица превратилась в радужный кошмар, покрытый струпьями и лоскутами кожи. На лице и плечах запеклась кровь.
– Срань господня, Эрик.
Эрик ответил, не двигая челюстью. Очевидно, он испытывал адскую боль.
– Чего тебе.
– Пришел тебя проведать. Чувак, тебе надо в больницу.
– Нет.
– Ничего не знаю. Ты едешь в больницу. Я за машиной.
Эрик схватил Уилла за локоть и завел внутрь, закрыв дверь, чтобы спрятаться от жары.
– На вид хуже, чем на самом деле.
– Да ты едва можешь говорить!
Он сделал перед лицом неопределенный жест:
– Опухло. Вот и все. Заходи.
Уилл проследовал за ним на типичную кухню завсегдатая баров: везде стояли коробки из-под еды на вынос, пакеты с мусором, грязные тарелки в раковине. Из кухни виднелась куча сваленной в углу гостиной одежды.
Эрик вытряхнул несколько таблеток из баночки и проглотил их без воды.
– Приятель подлатает.
– Подлатает? Мы что, на войне?
– Нет денег на больницу.
Эрик медленно двинулся в гостиную, вытянув перед собой руку, будто пытался не потерять равновесие. Добравшись до дивана, он рухнул на него и растянулся как гусеница. Жалюзи на единственном в комнате окне были опущены, в квартире царила прохладная сырость пещеры.
– Поблагодари от меня своего друга, – сказал он.
– Какого друга?
– Который спас вчера мою задницу. Тот, что трахает твою девушку.
Уилл испытал раздражение и нелепый восторг.
– Алисия – не моя девушка.
– Как скажешь.
Его голос начал затихать.
– А что за парень, с которым ты дрался?
Эрик не ответил, лишь размеренно дышал.
– Ладно. Плевать. Главное – убедился, что ты живой. Отдыхай.
Эрик, не открывая глаз, вытянул руку. На одно неловкое мгновение Уиллу показалось, что Эрик ждет, пока он ее примет.
– Не уходи, – пробормотал он, обессилев от обезболивающих и дремоты. – Кошмары.
Уилла охватил внезапный стыд за то, что стал свидетелем искренней просьбы о помощи, этой мольбы в пустоту; он хотел притвориться, что не слышал отталкивающего и обескураживающего откровения. И все же снял со стула корзину для белья и пристроился рядом.
– Хорошо, – ответил он. – Посижу с тобой немного.
Эрик засыпал. Уилл наблюдал, как подергиваются мышцы на лице и вращаются под веками глаза. Кондиционер работал на полную мощность, и в комнате становилось прохладно, но Эрика покрывала тонкая пленка пота. А под ними, в баре, кто-то скормил музыкальному автомату жетон: глухой бас пробился через потолок и отозвался пульсацией во всем теле. От таких постоянных подкожных раскатов можно сойти с ума. Уилл смотрел, как Эрик проваливается в забытье, и гадал, какие темные сны носились в его черепной коробке.

* * *

Ощущая смутное неудовлетворение, Уилл потерянно брел домой, планируя завалиться на диван и играть в видеоигры, пока Керри не вернется с занятий. Он не любил проводить время один: тишина нервировала, внушала чувство страха и беспомощности. Видеоигры с переменным успехом заполняли тишину, но она быстро прогрызала себе путь сквозь маленькие пиксельные границы. Приходилось отвлекаться как-то иначе.
Открыв дверь и ощутив кожей колебания воздуха, Уилл с облегчением понял, что в квартире не один.
– Керри?
Занятия заканчивались поздно, но она могла уйти пораньше. Ответа не последовало. Ни в кухне, ни в гостиной, ни в спальне никого не было. Чувствуя себя немного глупо, Уилл уселся перед телевизором и запустил игровую приставку.
Через полчаса, когда его американский солдат почти выбежал из джунглей, кишащих врагами, и достиг ближайшей, хорошо обороняемой точки сохранения, телефон завибрировал. Поставив игру на паузу, Уилл вытащил его из кармана.
Экран был пуст. Ни одного уведомления.
А потом по спине пробежал холодок: вибрировал другой. Он отложил свой телефон и достал второй, ярко-желтый, с сердечками-наклейками. Экран горел, иконка приложения показывала одно новое сообщение. Уилл нажал на нее пальцем. Сообщение прислал некий Джейсон.
Привет, бармен. 
Уилл несколько секунд рассматривал сообщение и решил на него не отвечать. Откинулся на спинку дивана и нажал «Продолжить игру». Из густой листвы начал стрелять снайпер. Солдат присел на корточки.
Телефон завибрировал снова, отвлекая от миссии.
Ты посмотрел. 
«Пошел к черту», – подумал он.
Снова вибрация.
Теперь он твой. 
Уилл бросил геймпад и написал ответ.
Не нужен мне твой гребаный телефон. Забери его сегодня вечером в баре. 
Прошло несколько секунд.
Уже успел посмотреть все фотки? 
Уилл напечатал:
Может, мне показать их полиции? 
В ответ:
Посмотри лучше сам. Вдруг понравится. 
Выждав немного, Уилл понял, что сообщений больше не будет. Американский солдат в джунглях потерпел поражение. За кнопкой возврата к последнему сохранению валялся размытый изрешеченный пулями труп.
Уилл выключил приставку и сосредоточился на желтом телефоне. Он походил на проводник темной энергии, держать его в руках было неприятно. Уилл опустил телефон на самый край стола рядом с диваном и свернул окно сообщений. Иконка «Галереи» притягивала взгляд, словно обладала гравитацией. Он открыл ее.
В папке находились четыре сохраненные фотографии и одно видео. С минуту он молча смотрел на них. Понадобилось время, чтобы привыкнуть к увиденному и изменить сознание таким образом, чтобы оно могло переварить не только рутинные будни и ежедневное управление организмом, но и то, что поместилось в маленьких выстроившихся в линию квадратиках, похожих на кадры из Ада.
Уилл нажал на первое фото. Оно расползлось и заполнило весь экран.
На нем был крупный план человека, который, казалось, спал. Немолодой, лысеющий, с большим плоским носом; лицо мягкое и округлое, словно время истерло острые края. Личная фотография, ничего зловещего – такую могла сделать и любовница, и близкий друг.
На второй фотографии тот же человек снят с того же ракурса, но с большего расстояния. Мужчина был мертв: кто-то проломил ему голову. Округлый купол черепа, не поместившийся на первое фото, представал на втором во всей кровавой красе: кости, мозг и кровь смешались и вылезли наружу, отчего голова стала похожа на психоделический вулкан, запечатленный в момент извержения. Мужчина лежал на тротуаре. Лужа крови вокруг головы отражала свет уличного фонаря или фонарика. Снимок сделали ночью. На белой пухлой левой руке, лежащей ладонью вверх, сверкало обручальное кольцо.
На третьем фото окружение изменилось. Фотографировали в помещении, под резким светом люминесцентной лампы. На заднем плане виднелись стены, обшитые деревянными панелями в стиле семидесятых. На переднем плане стоял белый чертежный стол, где лежала голова все того же мужчины, но отрубленная. Она стояла прямо – должно быть, кто-то постарался и поставил ее. Ракурс помог скрыть рану на голове. Крови тоже больше нигде не было, кроме той, что черным кольцом засохла на месте отсечения. Казалось, кто-то заботливо помыл его, будто готовил сына к съемке выпускного альбома. За головой, чуть в тени, лежала тонкая красная книга; корешок смотрел прямо в камеру.
Уилл попытался перелистнуть изображение, но пальцы онемели; он не рассчитал силу, и телефон со стуком упал на пол. В ту же секунду его охватил дикий необъяснимый страх, что кто-то, услышав стук, захочет увидеть фотографии, а затем испытал стыд, словно его застали за просмотром самого жесткого порно или же решили, что зрелище на фотографиях – его рук дело.
Он поднял телефон на стол, закрыл глаза и заставил себя успокоиться. Нервы шалили, дыхание сбилось. Внезапно на него снизошло пророческое откровение: продолжать необязательно. Все уже понятно. Случилось нечто ужасное: кто-то совершил и задокументировал убийство чудовищного размаха, дальнейшее расследование не требовалось. Уилл должен встать, пойти в полицию и все им рассказать.
Но остановиться было невозможно. Он открыл четвертую фотографию.
Некий мастер обработал голову с ювелирной точностью. Выбрав в качестве отправной точки рану, он вырезал на скальпе форму звезды и оттянул лоскуты кожи вниз, словно кровавую банановую кожуру. Мягкие благородные черты лица, которые, как казалось Уиллу несколько секунд назад, являлись объектом восхищения любимой, теперь были скрыты кровавой изнанкой. Череп начисто выскоблили. Глаза вычерпали. Стол под головой запятнали кровавые брызги.
Осталось видео. Если просмотр фотографий можно объяснить прихотью, то так же легко запустить видео Уилл не мог. Нажать «Воспроизвести» – значит сделать осознанный выбор. Еще не поздно остановиться.
Уилл включил видео.
Первые несколько секунд шла загрузка, потом экран заполнила дрожащая картинка головы на столе. В динамике телефона раздался треск: на видео что-то неразборчиво сказали. Уилл уменьшил громкость, испугавшись звука, вторгнувшегося в квартиру подобно призраку. Почувствовав кожей чье-то приближение, он обернулся, но никого не увидел; поднес телефон к лицу, чтобы не пропустить ни одной детали. Тело затрепетало от стыда, страха и удовольствия.
– Тина! Держи нормально, господи. 
Юный мужской голос.
Камера стабилизировалась, возвращая в фокус отрубленную голову, чуть завалившуюся набок. Видео начали снимать после четвертой фотографии: аккуратные полосы плоти лепестками обрамляли лицо. Верхнюю часть черепа спилили, над виском зияла красная влажная дыра. В кадре появилась спина девушки. Прямые светлые волосы, подтянутое тело. Она поправила голову и не убирала руки еще несколько секунд, чтобы убедиться, что та не упадет.
– Обалдеть, оно шевелится , – сказала она и отскочила.
– Вышла, на хер, из кадра! 
А это уже другая девушка.
Первая отошла от стола, и картинка опустела. Рука, держащая телефон, чуть двигалась, и кадр подрагивал. Затем раздался нервный смешок. Голова слегка повернулась, будто хотела прислушаться к донесшемуся звуку. После двинулась снова, и внутри, в темной дыре, что-то шевельнулось.
– Твою мать!  – пронзительно взвизгнул кто-то из троицы.
Четыре мясистых бледных пальца вытянулись из дыры и вцепились в лоб. Кто-то за кадром закричал, изображение размыло в одно большое пятно. Видео оборвалось.
– Уилл?
– Черт!
Он положил телефон на стол экраном вниз, обернулся и увидел Керри. Все вокруг казалось медленным и бессвязным, будто он принял марку кислоты.
– Когда ты пришла?
– Только что.
Она устремила взгляд на стол.
– Что ты там смотрел?
– Ничего.
– Я думала, ты отнес его в полицию.
– Отнесу. Сегодня вечером. Я сказал, что отнесу его вечером. Господи, который час?
– Я решила уйти пораньше. Прогуляла математику. Так что ты там смотрел, Уилл?
– Ничего не смотрел. Просто так…
Он поднялся с дивана и обнял ее в качестве запоздалого приветствия. В этом жесте не было ни капли искренности, и она оттолкнула его, не скрывая раздражения.
– Дай мне телефон.
Уилл покачал головой, избегая ее взгляда. Не стоит ей этого видеть.
– Нет. Керри, поверь мне на слово. Лучше тебе не смотреть.
Керри уставилась на него.
– Это телефон Алисии?
– Что? Нет! О чем ты?
– Сам знаешь, о чем.
– Ушам своим не верю. Когда ты уже прекратишь? Мне нельзя дружить с девушками? Серьезно? А как же тогда Стив?
Слова не вызвали реакцию, на которую он надеялся. Керри просто посмотрела на него и сказала:
– При чем  здесь Стив?
– Ты ему нравишься. Он хочет тебя трахнуть.
– Ну и что? Я не собираюсь с ним трахаться.
– Но хочешь.
– Нет. Не хочу. Дать тебе мой телефон? Проверишь, есть ли у меня его фотки. Или посылала ли я ему свои сиськи. Иди проверь. Телефон на кухне. Вперед!
Уилл покачал головой, хоть искушение и было велико. Может, она блефовала? Потому что знала: он не решится. Тогда стоит все-таки рискнуть и посмотреть? Найдет ли он что-нибудь?
– Нет. Я тебе доверяю. И прошу тебя поверить мне.
– Я хочу тебе верить. Но ты сидел и пялился  в гребаный экран, а теперь пытаешься это скрыть!
Конечно, она была права. Сам выдал себя с головой. Уилл поднял телефон со стола и вложил его в руку Керри.
– Лучше не смотри, – сказал он. – Я серьезно. Это ужасно.
– Что «это»?
В памяти всплыли пальцы из черепа.
– Не знаю.
Керри присела и открыла галерею.
На этот раз они смотрели вместе. Когда все закончилось, она протянула ему телефон дрожащей рукой. Уилл изучающе смотрел на нее как на экран телевизора, словно ждал, пока на нем что-нибудь произойдет, чтобы в свою очередь среагировать в ответ.
– Это Гарретт? Он писал тебе вчера ночью?
Подобная мысль даже не приходила ему в голову.
– Тот, что на столе? Не думаю. Фото сделали до этого. Они уже были на телефоне. Думаю, он из их компании. По крайней мере, он знает Тину.
– Позвони ему.
– Чего? Ни за что.
– Тогда позвоню я. Дай сюда телефон.
Он крепче сжал телефон.
– Зачем, Керри? Это плохая идея.
– Я хочу знать, живой он или нет. И чьи на фото зубы. Вдруг он умирал, а ты его проигнорировал.
– Проигнорировал?
– Он просил о помощи! Умолял тебя!
– Да пошло все к черту, – сказал Уилл, и чувство вины моментально сменилось гневом. – Это глупо.
Он разблокировал телефон и вернулся к последнему сообщению Гарретта.
ПОЖАЛУЙСТА. 
Нажал на «отправителя» и позвонил по высветившемуся номеру.
В трубке пошли тихие гудки. Керри пожирала его глазами. Через несколько секунд гудки прекратились. Уилл убрал телефон от уха на пару сантиметров, решив, что связь прервалась, но что-то в том, как звучала тишина, свидетельствовало об обратном.
– Алло?
В тишине скрывалось нечто живое.
– Гарретт? Это ты?
Оно заговорило. Надломленно и влажно, словно что-то скользило по мешанине крови и костей. На наречии, меняющем суть языка. Жидкие слоги сталкивались и скользили друг по другу. Уилл слышал их так близко, будто они звучали в его голове.
Он с отвращением швырнул телефон через всю комнату; пронзительный крик Керри затерялся в эхе голоса, вытекающего из уха подобно струйке крови. Телефон развалился на две части, и Керри бросилась его собирать, пока Уилл тер ушную раковину тыльной стороной ладони, не замечая слез, лившихся по щекам.
Керри опустилась на пол, вставила батарею обратно в телефон и защелкнула заднюю панель.
– Это был он? Тебе ответил Гарретт? – В ее голосе сквозила паника.
Хотя с чего бы, подумал Уилл, и испытанные секундой ранее страх с отвращением превратились в насыщенный гнев. Ей-то в голову голос не залезал.
– Нет, – сказал он. – Никто мне не ответил.

* * *

Самая долгая ночь на неделе – ночь среды, а потому у страха было достаточно времени, чтобы источить стены, которые Уилл возвел, надеясь избежать паники. Всякий раз, когда открывалась входная дверь, укрепления содрогались. Ему это очень не нравилось. Если они решат заявиться в бар, он вряд ли их узнает. Все студенты имеют один и тот же видовой генофонд, будто их вырастили в пробирке в засекреченной подземной лаборатории. Высокомерные, шумные, с мелкими лицами, не омраченными бурями сердца, они походили на маленьких извивающихся червей, насекомых в фазе личинки.
В тот вечер Уилл выпил чуть больше обычного, и привычный дурман разгорелся не на шутку. Немногочисленные знакомые посетители разошлись по бару, так что он мог позволить себе работать с притупленным сознанием. Люди хватали бутылки пива, усаживались на барные стулья и выходили на орбиту бильярдных столов. Неизменная рабочая колея помогала верить, что в мире не существует ничего необычного.
Дерек так и не появился. К удивлению, Уилл почувствовал облегчение. Он не хотел отдавать телефон. Как только он это осознал, в голове зазвенел далекий тревожный звоночек, но тут же потонул в глотке виски. С Керри они так и не обсудили увиденное. Когда она собрала телефон, они вместе просмотрели файлы еще несколько раз. Во время очередного просмотра она даже заплакала. А потом успокоилась. Затем Уилл начал собираться на работу в тяжелом молчании. Они даже не поцеловались на прощание. В комнату ворвалось что-то мертвое, придавив их тяжестью обмякших крыльев к земле. Думать об этом совсем не хотелось.
И тут в бар вошла Алисия. Одна. С души упал огромный груз. Ее появление казалось Уиллу торжеством справедливости – будто сама Вселенная решила склонить чашу весов в его пользу. Алисия устроилась на своем обычном месте, а он приготовил ее любимый коктейль. Размеренные удары бильярдных шаров перемежались тихими разговорами; из музыкального автомата доносилось пение Сэма Кука – все в мире вернулось на круги своя.
– Тихо тут сегодня, – сказала Алисия. – Про Эрика что-нибудь слышно?
Он только успел забыть про Эрика.
– Вообще-то, да. Был у него сегодня утром. Порез глубокий, но ехать в больницу не хочет. Вообразил себя Рэмбо.
– Ты рассказал Дереку?
– Его сегодня не было. Уверен, он уже и сам знает.
Пора заканчивать обсуждать Эрика.
– Ты сегодня без Джеффри?
Вопрос взбесил Алисию. Она блуждала взглядом по рядам бутылок за его спиной.
– Он наказан. За то, что вел себя как придурок.
– Серьезно? А что он сделал?
– Я же сказала: вел себя как придурок. Кто-нибудь приходил за телефоном?
Уилл налил два стакана ирландского виски.
– Пока нет.
– Больше не наливай. Не надо мне сегодня увлекаться.
– Почему?
– Не в том настроении, чтобы напиваться. И вообще, хочу снова попробовать завязать.
Уилл задумался: не значит ли это, что теперь они будут видеться реже? Эта мысль испугала его гораздо больше, чем просмотренное видео. Резкая, необъятная, чудовищная печаль захлестнула с головой.
– Необязательно напиваться, – ответил он, стараясь не выдать чувств. – Делай, как я, – пей и лови кайф. Словно волну.
– Не учи меня, как пить, Уилл.
Затем они выпили шоты; после, как обычно бывает, еще парочку. Ночь вошла в ритм. Притупленная тревога, пробуждавшаяся с каждым новым посетителем бара, не утихла, но, когда стрелки часов шагнули за полночь, от нее осталось лишь тихое жужжание. Все связанное со студентами и телефоном превратилось в маленькое пятнышко абсурда. Остаток смены они провели вместе, веселясь и кокетничая, как в старые добрые времена. Алисия смеялась над его дурацкими шутками и глупо шутила сама. Уилл снова почувствовал себя человеком.
Когда в два часа его пришел сменить Дуг, Уилл схватил полупустую бутылку бурбона с полки и качнул ею как маятником перед самым носом Алисии.
– Не хочу домой.
– Я тоже.
– Поехали к дамбе и прикончим эту бутылку.
На мгновение она отвела взгляд, но он успел заметить мелькнувшее сомнение. Это ранило.
– Давай, не ломайся.
– Ладно. Поехали.
Как только они выехали со стоянки, он сказал ей: «Сейчас ты услышишь красоту», – и включил All the While группы Pines. Тяжелая тишина кабины погрузилась в тихие приятные раздумья; мягкая туманная дымка накрыла реальность. Огни улицы омывали ветровые стекла, отражаясь на коже Алисии, а затем исчезали в темноте. Она прислонилась лбом к стеклу и сказала:
– Знаешь, что мне в тебе нравится, Уилл? Ты видишь красоту. Для тебя это не пустой звук.
Он впитал ее слова как губка. Они наполнили его до краев.
Припарковавшись на газоне, они поднялись по крутому откосу дамбы, на которой змеей вилась пешеходная дорожка. За ней тянулся поросший травой склон – там и устроились. Перед ними разверзлась безмолвная огромная Миссисипи, несущая темную энергию земли сквозь ночную тьму. Воздух был влажным и вязким; меж звезд плыли облака. Они лежали на траве и смотрели в небо, прижавшись друг к другу. Уилл отхлебнул из бутылки и передал ее Алисии; она сделала то же самое.
– Мне здесь нравится, – сказал он.
– Мне тоже. Здесь нет людей. Люблю, когда нет людей.
– И я.
Она сонно прикрыла глаза, склонив голову ему на плечо. Он повернулся к ней, зарывшись носом в волосы.
– Ты приятно пахнешь.
Алисия улыбнулась:
– М-м-м…
– Ты когда-нибудь задумывалась, как все могло бы случиться?
На мгновение она застыла, затем ответила:
– Да.
Уилл поцеловал ее в лоб. Алисия затаила дыхание. Он поцеловал ее снова; на этот раз она подняла голову и, не открывая глаз, подставила свои губы. Уилл поцеловал ее, все еще не веря в реальность происходящего; с нарастающим восторгом чувствовал, как глубоко внутри огромный механизм наконец-то пришел в движение. Они осторожно касались друг друга губами, затем поцелуй углубился, и он, повернувшись к ней всем телом, коснулся ладонью ее щеки. Провел пальцами от уха вниз по горлу, и ниже, к груди. Он нащупал лифчик под тканью рубашки и хотел его оттянуть, чтобы добраться до кожи. Ее пальцы вцепились ему в волосы и царапали спину.
Но тут Алисия положила ладонь ему на грудь и резко отстранилась.
– Не надо, Уилл.
– Но…
– Хватит. Пожалуйста. Извини. Мне очень жаль.
Он растерянно поднялся.
– Почему? Что не так?
– Ты знаешь что.
Она тоже села, начала поправлять рубашку и стряхивать траву с волос. Казалось, расстояние между ними исчислялось километрами.
– Это из-за Джеффри?
– Естественно, из-за Джеффри. И из-за Керри. Не притворяйся, что не понимаешь.
– Почему? Господи, почему именно он . Я не понимаю.
Алисия покачала головой. Лицо раскраснелось, нижняя губа задрожала.
– Не знаю. Мне очень жаль. Я ужасный человек.
Он положил руку ей на спину:
– Неправда, Алисия.
Отстранившись, она сказала:
– Хватит.
Уилл чувствовал себя нелепо. В груди зияла пустота, словно оттуда вырвали что-то очень важное.
– Мне жаль.
– Пора возвращаться.
Они вернулись в машину, и, когда заревел мотор, Алисия выключила музыку. Обратная дорога прошла в тягостном молчании. На парковке фары выхватили из темноты номерной знак и заднее стекло ее машины. Увидев пустые сиденья, он представил, как в другом, лучшем измерении они вместе сидят внутри. Словно это в порядке вещей, словно так и должно быть. Уилл сказал:
– Знаешь, она не любит меня.
Алисия взглянула на него с неподдельной печалью.
– Мне жаль. Если это правда, мне очень жаль.
– Он любит тебя?
Она кивнула:
– Думаю, по-настоящему.
– Я тоже, знаешь ли.
– Я знаю. – Она коснулась его щеки, и от нежности жеста он чуть не расплакался. – Увидимся завтра, хорошо?
– Да. Отлично.
В глазах собирались слезы, она их заметила. Ну и плевать.
Алисия поцеловала его на прощание.
– Ты хороший человек, Уилл. Может, лучший из всех, кого я встречала. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – ответил он.
Не было в нем ничего хорошего. Уилл это знал. Она выехала с парковки и скрылась за поворотом. А он положил голову на руль и долго сидел без движения.

* * *

Солнце садилось за горизонт, когда Уилл встал на обочине за машиной Керри. Заглушив двигатель и откинувшись на спинку сиденья, он закрыл глаза. Что-то огромное грозилось вырваться из груди, какая-то великая печаль, и Уилл хотел выплакать или выразить ее словами, чтобы ослабить напор, вздохнуть с облегчением. Но ничего не выходило. Он не знал, как к ней подступиться. И боялся, что она вытеснит остальные чувства. Все происходящее он наблюдал со стороны, будто проницательный невидимый свидетель. Останется ли в нем хоть капля прежних эмоций? Или этот мертвый груз останется с ним до конца жизни?
Машина – пограничная зона меж двух миров, и, пока Уилл оставался внутри, ни Керри, ни Алисия не могли его достать. Перспектива казалась заманчивой. Можно прилечь на сиденье, пока через час-другой не разбудят первые лучи солнца. И придумать, что сказать Керри.
Что-нибудь точно придумает.
Из кармана донесся звонок. На долю секунды внутри вспыхнула надежда, и Уилл поспешно вытащил телефон, ожидая увидеть на экране имя Алисии.
Звонила Керри. Разочарование саднило сердце. Он взглянул на окна квартиры в доме через дорогу. На входе горел свет, но внутри было темно.
Он ответил на звонок и сказал:
– Да. Извини, что так поздно. Я у дома. Сейчас приду.
Связь оборвалась.
По коже побежали мурашки. Уилл старался убедить себя, что она просто разозлилась, ведь на то были причины – намного весомее, чем она себе представляла, – потому и бросила трубку. Стоит ему зайти в дом, как получит нагоняй. Но в глубине души он знал, что звонила не Керри. Когда телефон издал звук входящего сообщения, он не хотел его читать. Лишь смотрел на уведомление, чувствуя, как внутри зреет странное, едва уловимое чужое присутствие. Наконец Уилл провел пальцем по экрану и открыл чат.
Еще одна фотография. Фотография его темной квартиры. Снимали рабочий кабинет Керри со стороны кухни, но из-за угла съемки была видна лишь дверь. Подобно тепловому следу из-за нее шло голубоватое свечение монитора, намекающее на присутствие в кабинете человека.
Уилл перешел улицу, чувствуя, как выпадает из реальности. Дверь была заперта. Он открыл ее и шагнул в темное тепло квартиры, отзывавшееся на каждое биение сердца. Нужно было чем-то вооружиться, но поиск подходящего предмета казался невыполнимой задачей. Придется двинуться в глубь темной пещеры квартиры и столкнуться с судьбой лицом к лицу.
– Керри?
Уилл зашел на кухню. Затем встал на то самое место, с которого было сделано фото. Из рабочего кабинета вытекал голубоватый свет монитора.
– Керри? Ты спишь?
Ответа не последовало.
Он подошел к двери и заглянул внутрь.
Керри сидела на стуле, положив локти на стол и приклеившись носом к экрану. Правая рука недвижно покоилась на мышке. На экране монитора что-то двигалось.
– Керри. С тобой все хорошо?
– А? – Она взглянула на него, моргая от резкой смены фокуса. – О! Привет. Прости, не знала, что ты вернулся. Который час?
– Уже почти шесть.
На экране проигрывалось видео с черным туннелем. Его стены блестели от влаги. Камера медленно и плавно, словно по рельсам, двигалась вглубь.
– О боже. Серьезно? Как быстро пролетело время.
Она потерла глаза.
– Что смотришь? Это по учебе?
– Нет. – Она выключила экран. – Это просто так.
Встав со стула, Керри заключила его в объятия.
– Ты только что приехал?
– Да. Задержался после смены. Сыграл пару партий в бильярд. Решил расслабиться.
– И правильно. Я рада, что ты хорошо провел время. – Она сонно и неуклюже его поцеловала. – Пойдем спать.
– Ты отправляла мне фото пару минут назад? Пыталась дозвониться?
Керри нахмурилась и уткнулась ему в плечо.
– Нет. Может быть? Не помню. Ничего такого не помню. В голове туман.
– Ты пила?
– Я просто устала, Уилл. Все, хватит. Пойдем спать.
Она направилась в спальню и потянула его за собой.
– Я сейчас приду, хорошо?
Пошатываясь, она продолжила идти, будто одурманенная наркотиками, и еле передвигала ноги.
Уилл тщательно осмотрел каждый уголок квартиры. Заглянул во все шкафы, под кровать, в кладовку. Никого. Затем дважды проверил, закрыта ли входная дверь, и только после этого отправился в кровать. Керри храпела, а он смотрел в потолок, пока первые лучи рассвета не окрасили побелку. Лишь после этого ему удалось закрыть глаза и отключиться.

* * *

Оба проспали до полудня, встали усталыми и раздраженными. В голове Уилла раскачивался тяжелый маятник, отстающий от ритма тела. Он доплелся до ванной и принял горячий душ. По какой-то необъяснимой причине тело ощущалось грязным, будто окунулось в нечистоты. Ни мыло, ни обжигающая вода не принесли ощущения чистоты. На секунду он решил, что не может отделаться от чувства вины за вечер с Алисией, но единственное, что он чувствовал по этому поводу, – боль от ее отказа.
Керри сидела на диване в гостиной и смотрела в окно, сложив руки на коленях. Жалюзи были опущены, дневной свет пробивался в квартиру белым пятном. Она заметила его и слабо улыбнулась. С трудом он ответил ей тем же.
– Как думаешь, откуда они?
– Кто?
Керри разжала пальцы: в ладони лежал ярко-желтый телефон.
– Фотографии. Видео.
Выглядела она неважно. Будто заболела.
– Не знаю.
– Я думала, ты хотел отдать телефон Дереку.
– Он не пришел.
– Почему?
– Не знаю, Керри. Может, потому, что у него есть личная жизнь? У нас свободное посещение.
Ответа не последовало. Керри разблокировала телефон и открыла фотографии.
– Что ты делаешь?
– Смотрю еще раз.
Уилл присел рядом и уставился в экран.
– Плохая идея.
Пролистав фотографии отрубленной головы, Керри остановилась на первой.
– Вчера вечером я загуглила его имя. Гарретта. Пролистала местные новости, думала, кто-то с таким именем пропал или погиб недавно. Но ничего не нашла.
– Мы не знаем, что с ним вообще случилось, – сказал Уилл.
Но она его не слушала.
– А потом я загуглила что-то еще.
К горлу подступила тошнота.
– Что?
– Не помню. Всякую чепуху. Странные звонки, обмен жестокими картинками, культы смерти. И тому подобное.
Уилл встряхнул головой, не в силах понять услышанное.
– Культы смерти?
– Я не знаю, Уилл! Что за хрень они творят? Зачем пересылать друг другу такие фотки?
– Керри, мне это совсем не нравится. Не думаю, что нам стоит лезть… Во все это.
– Я не лезу! Оно лезет к нам! Разве ты не чувствуешь? Я чувствую, что не одна в доме, даже когда точно знаю, что тебя нет.
Поднявшись с дивана, она стала расхаживать по комнате, не в силах справиться с бушевавшим внутри страхом и воодушевлением.
– И что дальше? Что ты нашла?
– Не помню, – тихо ответила Керри.
Черный влажный туннель на экране всплыл в памяти.
– Больше ничего не ищи.
Керри вздохнула и уронила голову на ладонь, не выпуская телефон из рук.
– Не надо мне указывать, что делать.
– Отдай мне телефон.
– Что ты сказал?
– Пожалуйста. Пожалуйста, Керри. Отдай мне его. Я отнесу его в полицию. Я отвезу его в участок.
– Нет, не отвезешь. – Она положила телефон на стол, вместо того чтобы вложить в протянутую руку. – Ты оставишь его себе. Ты такой же, как они.
– О чем ты вообще? Что за «они»?
– Снаружи вы все обычные, – сказала Керри. – Но внутри червивые.
Уилл схватил телефон, на случай, если она передумает.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Но она молча встала с кровати и удалилась в спальню, а через некоторое время вышла полностью одетая.
– Удачи на работе, – бросила она.
– И это все?
– Сначала сдай телефон в полицию. Потом поговорим. – С этими словами она ушла.
Завалившись на диван, Уилл испытывал сильное желание разозлиться. Какое право она имеет на подобный ультиматум? Это ведь он, черт возьми, нашел телефон; он первым увидел фото и пытался защитить ее; и ему пришлось слушать ужасный голос, после того как она настояла на звонке Гарретту. Чем больше он думал, тем больше убеждался в своей правоте.
Но рассердиться не смог.
И совершенно не понимал, что должен чувствовать. Всплески страха, испытанные за прошедшие дни, всегда в конечном счете опускались до уровня едва ощутимой тревоги. Впрочем, в одном Керри была права: Уилл не хотел отдавать телефон. Тот казался дверью в темную комнату. Дверь эта, несомненно, пугала, но в то же время возбуждала желание увидеть, что обитает по ту сторону.
Слишком уж хороша подвернувшаяся возможность, чтобы ее упустить, и он решил проверить Керри, наплевав на всякое личное пространство. Дождавшись загрузки, Уилл принялся смотреть историю поиска. Научные сайты с публикациями статей о Т. С. Элиоте, несколько сайтов о знаменитостях и вереница вкладок интернет-магазинов. В какой-то момент цель поиска изменилась: начав с мебели и одежды, Керри плавно перешла к книгам по оккультизму и жанру «настоящее преступление». После этого новых вкладок почти не было – только древние сайты с устаревшим дизайном о сатанизме и колдовстве, на едва функционирующих платформах с примитивным интерфейсом. Все это походило на археологические раскопки, вскрывавшие прошлое Интернета. Довольно долго она просидела на сайте под названием «Второй Перевод Ран». Последнее время посещения – 11:17. За несколько часов до его возвращения.
Кликая исходящие из «Второго Перевода Ран» ссылки, он попадал на сумасшедшие религиозные сайты и оккультные магазины, продающие книги с названиями вроде «Кодекс Гигаса» и «Румяна Дракона». Оказалось, что «Второй перевод Мюнхенской рукописи» – это третий том сборника, посвященного материализации ангелов посредством человеческих увечий.
Далее в списке засветился файлообменник, на котором публиковались фотографии жестокого насилия. Уилл знал пару сайтов, где выставляли фотографии с мест преступлений или аварий, но того, что высветилось на экране, не видел никогда. Фото раздробленных пальцев, переломанных костей, рваные и исходящие кровью раны. Любительские фото.
Больше в истории поиска ничего не было. Будто она выключила компьютер. Или добралась до новой глубины.
Уилл вспомнил черный лоснящийся туннель. И то, что по нему двигалось.
Он выключил компьютер. От увиденного стало дурно. На кухне он налил себе водки с апельсиновым соком, не переставая думать о туннеле, не в силах остановиться.

* * *

Ночь в баре выдалась на удивление насыщенной, и поначалу суета отвлекала. Многие из тех, кого он считал завсегдатаями, пришли на огонек: Старый Уиллард, бывший военнопленный и ветеран корейской войны, чье лицо было похоже на изюминку, улыбался сквозь зубы от ярости и отпускал злостные комментарии в адрес накачанных парней моложе его на полвека; Голая Мэри, грузная эксгибиционистка, стабильно заявлялась два-три раза в месяц и всегда завершала визит обнаженной игрой в бильярд-восьмерку; Скотти, чистильщик устриц из Французского квартала, горланил Фрэнка Синатру; и другие персонажи, составляющие классический набор посетителей, многих из которых Уилл считал друзьями, – в том смысле, что они приходили к нему лишь затем, чтобы выпить.
Даже тараканы сошли на нет, будто в бар накануне все-таки заглянули дезинсекторы. За весь вечер на глаза попалось не больше дюжины лежащих на спине и вяло шевелящих лапками паразитов. Казалось, им снятся счастливые сны.
Для полной картины не хватало только Алисии.
Заявился даже Дерек со своим напарником – как и всегда, они крутились рядом с бильярдным столом. Желтый телефон отягощал карман.
К одиннадцати Уиллу все жутко надоело. Отсутствие Алисии ощущалось наказанием. Бар был забит до отказа, музыкальный автомат без умолку гремел и дребезжал, атмосфера была приятной, но радость, которую обычно дарила работа, улетучилась, и он отстранился от происходящего. Алисия его продинамила. Их поцелуй прокручивался в голове с прекрасной, но неприятной ясностью. Нужно, чтобы она пришла: чтобы извиниться перед ней, чтобы она успокоила его и поняла, что любовь, которую он к ней испытывает, – самая чистая и светлая из всех возможных.
Должно быть, потерявшись в этих мыслях, он не сразу узнал опрятного парня, который оперся на барную стойку и смотрел на него с уродливой ухмылкой, расползающейся по одной стороне лица. В порыве неясно откуда взявшейся агрессии Уилл ждал, пока парень сделает заказ, не желая спрашивать его первым. Решил поважничать? Сиди без напитка.
А потом Уилл его узнал. Видимо, выражение его лица изменилось, потому что парень в ту же секунду расплылся в широкой улыбке, при виде которой девушки обычно выпрыгивали из одежды, подобно змеям из корзинок заклинателей.
– Наконец-то, – произнес он.
Уилл огляделся в поисках остальных ребят – тех, кому еще рано покупать алкоголь. В баре толпились люди, но студентов среди них не было. Стол в углу, за которым они устроились в прошлый раз, пустовал.
– Желаете выпить? – спросил Уилл, пытаясь скрыть удивление и представляя, что обслуживает очередного клиента.
– Я ненадолго, забыл удостоверение. – Парень похлопал себя по карманам, и улыбка стала грустной.
– Ты Гарретт?
– Гарретт? – Он наслаждался происходящим. – Нет. Я Джейсон. У нас вчера с тобой состоялся приятный разговор. Уже забыл?
– Гарретт мертв?
– Наоборот. Живее всех живых. Кто знает, может, ты с ним как-нибудь увидишься. У тебя ведь с собой телефон? Все еще хочешь его отдать?
– Это телефон Тины. Ты не похож на Тину.
Джейсон улыбнулся.
– Ладно, забудь. Теперь он твой. Я лишь зашел сказать, что мы оставили тебе маленький подарок.
Мир на мгновение затуманился. Уилл сразу подумал о Керри, сидящей за компьютером в пустой квартире.
– Не вмешивайте ее в это.
Голос прозвучал слабо и по-детски.
Джейсон фыркнул и покачал головой:
– Ты о своей подружке? С классными сиськами и мужской прической? Нет, чувак, я не про нее. Хотя, погоди, раз уж мы о ней: тебе что, нравятся лесбухи?
Уилл не мог поверить, что у парня хватило на это смелости. Прямо здесь, в его баре. В окружении его друзей. От такой наглости перехватило дыхание. Уилл смутно ощущал, что посетители у барной стойки требовали внимания. Пусть ждут дальше.
– Убирайся-ка отсюда к черту, прямо сейчас, – сказал Уилл. – Пока можешь.
Джейсон поднял руки, шутливо признавая поражение:
– Ухожу, не кипятись.
– Кто вы вообще такие?
Джейсон, казалось, раздумывал над ответом, затем перегнулся через барную стойку, жестом приглашая Уилла наклониться. Вопреки здравому смыслу, Уилл подчинился.
– Хочешь правду? Мы – лишь удобные костюмы, ожидающие носки.
– Что за хрень ты несешь?
– Открой подарок, – сказал Джейсон и развернулся, чтобы нырнуть в толпу.
Через мгновение он исчез.
В ту же секунду Уилл отправил Керри сообщение, она ответила, что с ней все в порядке. Поэтому он вернулся к работе, но волнение и нервозность не проходили.
Когда наконец в бар зашли Алисия и Джеффри – была почти полночь, – Уилл почувствовал облегчение. Они сели в конец стойки и, повернувшись друг к другу, о чем-то серьезно заговорили. Уилл налил две порции и поднес их не проронив ни слова. Алгоритм был ему знаком.
Влезать в разговор он не станет. Обычно они сами начинали с ним болтать, но в этот раз не обратили внимания. Так даже лучше. То, что он должен был сказать Алисии, требовало с ее стороны самого пристального внимания. Уилл умел ждать.
Дерек постучал по столешнице, и Уилл оживился, потянувшись за бутылкой пива в холодильник.
– Слышал про Эрика, – сказал Дерек, поднеся бутылку к губам и не сводя глаз с Уилла. – Почему не позвонил?
– Позвонил. Твои ребята прикатили только через час.
– Я не про шестое отделение. Почему не позвонил нам? – он указал на себя и своего напарника. – У тебя ведь есть номер.
Уилл оглянулся на телефон: стена вокруг него была завешана десятками визитных карточек, перекрывающих друг друга, подобно тектоническим плитам.
– Да, где-то есть.
Дерек сунул ему карточку со своим именем и телефоном.
– Положи в бумажник. Забудь про шестой отдел. Если что, сразу звони мне.
– Понял.
Эти слова ободрили и в то же время пристыдили Уилла.
– Так с ним все в порядке? С кем он подрался?
Перед глазами встал образ Эрика, лежащего этажом выше подобно одинокому монаху, послушнику культа боли, претерпевающему раны. Уилл представил, как по его наводке парочка полицейских – хоть и тех, с которыми Эрик часто вместе выпивал и играл в бильярд, – заявится на порог квартиры над баром. Несложно представить себе результат.
– С ним все хорошо. Заходил к нему вчера. Ему здорово досталось, но больше всего пострадала гордость.
«Я ведь обманываю их, – подумал он. – Я обманываю полицию».
– А что насчет другого парня?
– Никогда его раньше не видел. Видимо, у них какие-то свои разборки, вот я и не стал вмешиваться.
Дерек поднял бровь.
– То есть мужик размахивал в твоем баре битой бутылкой, а ты решил не вмешиваться?
– Ты понял, о чем я.
– Нет, Уилл, не понял. Увидишь его – сразу доставай мою визитку. Я бы с ним поговорил. Проверил бы этого сосунка на прочность.
– Хорошо, Дерек.
– Я серьезно, Уилл.
– Я понял. Позвоню, если увижу.
Дерек уже разворачивался, чтобы отойти от бара, когда Уилл окликнул его.
– Слушай, Дерек. Ты знаешь про сайты, где, ну, люди публикуют всякую дичь?
– Разве Интернет – не одно большое скопище дичи?
– Я про жестокую дичь. Вроде преступлений.
– Наш отдел этим не занимается, но какой-то точно должен. Скорее всего, федералы – раз в Интернете. Почему спрашиваешь? Что-то нашел?
– Не знаю.
Дерек насторожился:
– Хочешь что-то рассказать?
Уилл оглядел толпу.
– Сейчас не могу.
– Приходи завтра в участок. Скажи, что пришел ко мне, и тебя проведут. Понял?
– Да.
– Ты как, в порядке?
– Да-да, конечно. Завтра увидимся.
Вернувшись к бильярдному столу, Дерек положил на край пару четвертаков и продолжил наблюдать за игрой напарника. Уилл собрал пару грязных кружек со стойки и поставил их в раковину. Краем глаза он заметил Алисию и Джеффри и замер.
Джеффри смотрел прямо на него с непроницаемым выражением. Алисия ссутулилась, словно признала поражение, опустила голову и прикрыла ладонью глаза.
«Что ж, вперед», – подбодрил себя Уилл и направился к ним.
– Еще пива, Джеффри?
Джеффри взглянул на полупустую бутылку, стоящую рядом, и ткнул в нее пальцем. Темная жидкость разлилась по всей столешнице, бутылка докатилась до Уилла и с хрустом упала на пол рядом.
– Да, – сказал он. – Эту я уже выпил.
Алисия подняла голову.
– Пожалуйста, не надо.
Уилл наклонился, чтобы поймать взгляд Джеффри и посмотреть ему прямо в глаза.
– Ты в порядке, Джеффри? – Слова прозвучали как вызов.
Джеффри был не в порядке и в стельку пьян: глаза налились кровью, кожа свисала с лица словно мокрое белье. Он выдал широкую крокодилью улыбку и пожал Уиллу руку.
– У меня все замечательно. А как ты поживаешь, ублюдок?
Слова сливались в одно. Уилл высвободился из хватки.
– Тебе уже хватит, чувак. Иди домой. – Он посмотрел на Алисию. – Я смотрю, вы начали до того, как пришли?
Она не ответила, лишь смотрела глазами, полными печали. Уилл запаниковал – он не знал, как на такое реагировать. Судя по всему, она тоже выпила слишком много.
– Принеси мне еще пива, Уилл, – повторил Джеффри.
– Думаю, тебе хватит, дружище.
– Неси пиво, Уилл.
– Не надо так со мной разговаривать, Джеффри. – Он снова обратился к Алисии: – Может, выведешь его отсюда?
Она незаметно кивнула. Вид у нее был огорченный. Значит, она ему рассказала. Конечно, именно этого Уилл и хотел, но думал, что все будет иначе. Например, что Алисия совсем не расстроится. Ну или будет чуть-чуть переживать, что причинила боль Джеффри, но только потому, что слишком добра по натуре. И этим все ограничится. Свое представление он пытался донести взглядом, но она была слишком занята тем, что пыталась поднять Джеффри со стула.
Тот, не сопротивляясь, принял ее помощь, но остатки самоуважения не позволили ему спокойно покинуть бар: перед тем как уйти, он опрокинул недопитое пиво Алисии. Бутылка разбилась вдребезги.
Сцена привлекла внимание посетителей.
Алисия начала тянуть парня с большей силой.
– Джеффри!
– Принеси мне еще одно пиво, Уилл, – все повторял он.
– Ты не мужик, Джеффри, – вставил Уилл. – Не пытайся им быть.
К этому моменту парочка уже была у двери, люди смотрели им вслед. Уилл не смог устоять перед гадким искушением и ляпнул:
– Алисия, я тебе потом позвоню.
Джеффри развернулся, отпихнул Алисию и зашагал обратно к бару. На лице бушевала ярость. Уилл застыл в предвкушении: что он собирается сделать? Перепрыгнуть через стойку? Насилие невидимым газом наполнило помещение. Уилл ощутил себя призраком. Зрителем в театре собственной жизни. Нечто важное и значительное должно было вот-вот случиться, будто парило над бездной и отчаянно жаждало падения, отбросив инстинкт самосохранения. Необратимое действие, переступающее кровавую границу.
Но тут вмешался Дерек. Он встал перед Джеффри, и тот остановился.
– Какие проблемы?
Разочарование на лице Джеффри было душераздирающим. Все его героические планы канули в Лету.
– Я думал, мы друзья, – сказал он Уиллу через плечо Дерека.
– Мы друзья, – ответил Уилл. – О чем ты, дружище?
– Да что ты за конченый урод?
Дерек с силой толкнул Джеффри в плечо.
– Говори не с ним, а со мной. – Ему не терпелось ввязаться в бой.
Враждебность вибрировала в воздухе.
– Не хочу я с тобой разговаривать, – ответил Джеффри.
Он не дерзил – его голос прозвучал жалко. Показная храбрость, которую он напустил на себя после того, как остановил драку, весь мужественный образ, который он рисовал в своем воображении, исчезли. Джеффри беспомощно и смущенно стоял, слезы собирались в глазах. Алисия взяла его за плечо, бросив мрачный взгляд на Уилла, и увела прочь. В этот раз противиться Джеффри не стал. Они протиснулись в дверь и растворились во внешнем мире.
– Он что, расплакался? – раздалось в толпе, и кто-то засмеялся.
А затем, будто по щелчку, все вернулись к своим занятиям, как ни в чем ни бывало. Бар насытился гулом, и люди с деньгами в руках подошли к барной стойке. Медленная шестеренка ночи снова начала вращаться.
Дерек и его напарник закончили партию и ушли, дружески махнув рукой на прощание.
Уилл чувствовал себя обманутым. Прежняя внутренняя пустота вернулась, и он ощутил головокружительное притяжение, будто стоял на краю обрыва. Образ, на который прошлой ночью уставилась Керри, возник в голове: влажный черный туннель и безмолвное скользящее движение к неведомому концу.
Что-то там, глубоко внутри, ждало прибытия.
Он вытащил из кармана телефон и собирался позвонить ей.
Но его ждало сообщение. Сообщение от Керри. Их было два. Он поспешно открыл их.
Кажется, в квартире кто-то есть. 
А после была фотография. Фотография их спальни. Свет выключен. На краю кровати сидит мужчина, повернувшись лицом к камере. Руки покоятся между бедер, весь силуэт погружен в тень. Лицо обезображено. Что-то внутри сжалось, и Уилл, тяжело задышав, почувствовал всплеск адреналина. Руки затряслись. Он два раза щелкнул по картинке, чтобы увеличить ее, затем прищурился.
Фотография шевельнулась. Словно что-то позади фигуры затрепетало.
Мы оставили тебе маленький подарочек. 
Горячая волна тошноты сдавила горло. Уилл вышел из-за стойки, не отдавая отчета в своих действиях, и ринулся в толпу, расталкивая людей. Грудь щемило, и он едва мог дышать. Кто-то позвал его по имени.
– Следи за баром! – крикнул он в ответ, не заботясь, кому адресует эти слова.
Через несколько секунд он мчался в машине по узким улочкам, проскакивая по выбоинам и пробивающимся через асфальт корням дуба, проносясь через перекрестки. Даже в тумане Уилл осознавал степень безрассудства и решил, что, должно быть, какой-то добрый ангел решил помочь ему добраться домой.

* * *

В квартире было тихо; в окнах темно. Машина Керри стояла перед домом. Он не знал, как давно она приехала. Впервые пожалев, что нет пистолета, Уилл перебежал улицу и подошел к входной двери. Прижимаясь к ней ухом, он старался отвлечься от шума проезжавших мимо машин и тихого шелеста листвы на ветру. Но ничего не слышал. Ручка не провернулась до конца – значит, дверь заперта.
Застать врасплох непрошеного гостя не удастся.
Уилл скрепя зубами провернул ключ, и засов отодвинулся со скрежетом. Он толкнул дверь не решаясь войти.
Света в прихожей не было. Никто не отозвался на шум.
– Керри?
Тишина.
– Кто здесь? Выходите немедленно.
Гнев давно вытеснил страх. Кто-то залез к ним в квартиру. Пока там была Керри. Слова Джейсона звенели в голове, подобно похоронному колоколу.
Уилл быстро вошел и включил свет. Два таракана поспешили спрятаться в глубокой щели между стеной и половицами.
– Керри! Ты здесь?
Зайдя на кухню, он с такой силой дернул ящик со столовыми приборами, что тот повис на шариковых направляющих, а половина содержимого со звоном вывалилась на пол, отчего шкаф казался выпотрошенным. Уилл достал поварской нож, крепко сжал его в руке и двинулся дальше.
Из кабинета Керри сочился голубоватый свет. В дверном проеме застыла знакомая картина: как и прошлой ночью, Керри уткнулась в монитор. Ни крови, ни повреждений – с ней все хорошо. На ней была пижама. В комнате стоял смрад.
– Керри. Боже! Почему ты не отвечала?
Казалось, она не замечала его присутствия.
– Керри?
На экране проигрывалось то же видео – камера, движущаяся через темную влажную дыру. На этот раз со звуком: далекий глухой ветер, который можно услышать из морской раковины, если приложить ее к уху. Страх осел, затрепетав крыльями подобно птице, приземляющейся на ветку. Уилл тронул ее липкий и потный лоб и с отчаянием осознал, что смрад исходил от самой Керри: она обмочилась и сидела в луже собственной мочи.
– Твою мать.
Стоя спиной к двери, Уилл чувствовал, будто за ним раскрылась черная пасть медвежьей берлоги.
Резко развернувшись, он спросил:
– Где он, дорогая? Ты видела его?
Прокравшись обратно на кухню, Уилл повернул направо, в гостиную. Через окна пробивалось достаточно света, чтобы, постояв с минуту, он мог удостовериться, что комната пуста. Но на другом конце гостиной маячила дверь в спальню, туда свет не проникал.
Уилл щелкнул выключателем. Тени запрыгали и разбежались, возвращая гостиной привычный и правильный облик. Диван, телевизор, кадры из фильмов, которые так любит Керри, в рамках на стене. В спальне посветлело.
– Если здесь кто-то есть, выходите сейчас же. Клянусь Богом, я не шучу!
Когда никто не вышел из спальни, Уилл переступил ее порог и заглянул внутрь. Кровать, как всегда, была не убрана, простыни смяты. Ни он, ни Керри так и не приучились заправлять постель. В углу собралась небольшая куча грязного белья, вывалившаяся из корзины для стирки. На полу с его стороны кровати лежал выпуск комиксов, а с другой скопились тетради и учебники. На первый взгляд все было на своих местах.
Сначала Уилл включил свет, затем опустился на колени и заглянул под кровать.
В квартире никого не было.
Уилл присел на кровать, сделав глубокий дрожащий выдох: вместе с воздухом его тело покидало напряжение. Он вспомнил, что Керри сидела в луже собственной мочи и завороженно смотрела на экран компьютера. А еще фотографию, которую она ему прислала. Может, она сходит с ума? Кажется, она упоминала, что у прабабушки случился нервный срыв и ее на всю оставшуюся жизнь упекли в психиатрическую лечебницу. Такие вещи передаются по наследству? Всякое бывает.
Ужасная пучина печали затягивала как болото. Уилл потер глаза, чтобы сдержать внезапные слезы.
Название книги, которую Керри искала, всплыло в памяти непрошенным и нежеланным гостем: «Второй Перевод Ран».
Зазвонил телефон, и Уилл подпрыгнул от испуга.
На экране светилось имя Гарретта.
– Алло?
Тот самый голос засочился через динамик, тот самый звук осколка кости, проталкиваемого в горло. Фонтана крови. Кому он принадлежал? Гарретту? Или тому извергу, что вырвал зубы? Или твари, вылезшей из черепа? Уилл продолжал слушать голос со слезами на глазах.

* * *

Керри не вставала со стула, пока он не выключил компьютер; только тогда она издала тихий писк. Ее сухие, налитые кровью глаза наконец закрылись. Она измученно обмякла на стуле, и Уилл положил ее голову себе на плечо, стараясь сохранять внешнее спокойствие. Где-то внутри он разваливался на части, подобно тающему в воде айсбергу. И знал, что за стеной паники, окружающей его, должна быть правильная здоровая реакция на происходящее. Простая и доступная. Но вместе с ней ждал ревущий хаос и черный вихрь страха, а к ним он совсем не готов. В какой-то степени он понимал, что находился в глубоком шоке, но не знал, как из него выбраться.
Первым дело надо вернуть все в нормальное состояние.
Не обращая внимания на вонь и сырость, Уилл взял Керри на руки и спокойно понес в спальню. Она не сопротивлялась; если бы не открытые глаза и блуждающий взгляд, можно было подумать, что она в отключке. Уилл опустил ее на кровать рядом с оставленным ранее телефоном и тут же сбил его на пол резким взмахом руки, будто таракана, заползшего на простыни. После он пустил горячую воду в ванну, мигом раздел Керри и погрузил ее по плечи, продолжал говорить о всякой ерунде, стараясь поддерживать ровный успокаивающий тон голоса, пока приводил ее в порядок.
Вода начала остывать; Уилл вытащил пробку и вывел Керри из ванной. Купание, по всей видимости, помогло ей прийти в себя. Она сняла висящий на двери халат и закуталась в него. Затем села на кровать и глубоко вздохнула, не поднимая глаз. В целом она знала, где находится, и вроде вышла из ступора.
Уилл присел рядом, и они какое-то время сидели молча. Как он ни пытался представить, о чем она думает, ничего не выходило. Телефон, валявшийся на полу, сверкнул экраном. Три пропущенных звонка. Все из бара. Не хотелось думать, что там происходило, ведь он убежал и оставил заведение без присмотра. На работу можно не возвращаться.
– Ты разве не должен быть на смене? – наконец сказала Керри.
– Должен.
– Тогда почему ты здесь?
Уилл уставился на нее. Ее взгляд все еще был устремлен в пол – или сквозь него, – и разобрать, с какой эмоцией сказаны слова, не представлялось возможным. Да, она заговорила, но этого недостаточно, чтобы понять ее состояние.
– Ты помнишь, что случилось, Керри?
Она нахмурилась, словно пыталась собраться с мыслями.
– Я что-то искала в Интернете. Что-то для учебы. А потом ты позвонил.
– Я не звонил тебе, Керри.
– Звонил. Ты звонил с работы, и я помню, как подумала: что-то случилось.
– Тебе звонил не я.
– Но звонок был с твоего номера. А потом… Не знаю. Мне сложно вспомнить.
Перед глазами стоял образ сидящего на кровати мужчины с перекошенным лицом.
– Ты кого-нибудь видела сегодня в квартире?
Прежде чем ответить, она задумалась.
– Думаю, да. – Голос дрогнул. – Я ведь тебе говорила, что чувствовала чье-то присутствие.
– Чье?
Керри покачала головой.
– Не знаю. Я делала задание. Ты позвонил мне. Мы поговорили.
– Черт побери, Керри, я не звонил тебе!
Она начала массировать пальцами виски. Сначала легко, затем с нарастающей свирепостью. Уилл схватил ее за руки.
– Я схожу с ума? – спросила она. – Может, у меня опухоль мозга?
– Нет, ты… Всё в порядке.
На мгновение его охватило желание подтвердить ее опасения, но он одернул себя и решил, что не будет этого делать.
– Что за «Второй Перевод Ран», Керри? А файлообменник? Что ты искала?
Ее лицо побледнело, она наклонилась и опустила голову между ног – на долю секунды ему показалось, что ее сейчас стошнит. Но Керри взяла себя в руки и распрямилась.
– Это книга. Я хотела узнать про фотографии. На видео видно название.
Красный томик. Ну конечно.
– Что это за книга?
– Я так и не поняла. – Она покачала головой. – Она ужасная. Во всех смыслах. В ней вроде как рассказывается про ангелов. Разве ангелы могут быть ужасными?
– А туннель?
– Какой туннель?
– Когда я пришел домой… И в прошлый раз. Ты разглядывала туннель.
– Я не помню такого. – Ее голос срывался.
Керри положила руки на виски и потянула кожу, заставляя себя нелепо нахмуриться.
– Во что мы ввязались, Уилл? Во что мы ввязались? 
Ему нечего было ответить. Стена паники не дрогнула. Ни один вариант не мог ничего объяснить.
Через несколько мгновений Керри сделала глубокий судорожный вдох и резко выдохнула.
– Ладно. Хорошо. Ты должен вернуться на работу. Если тебя уволят, у нас не будет денег.
– Ты серьезно? Я не могу бросить тебя в таком состоянии.
– Хотя бы позвони, вдруг уже весь бар разнесли.
– Да, точно. Надо позвонить.
Уилл поднял с пола свой телефон с треснувшим экраном. Никаких новых сообщений или фото – он чуть не рассмеялся от головокружительного облегчения. Трубку снял Дуг. Кажется, кто-то догадался его вызвать.
– Уилл, какого хрена? Ты где?
– Я дома. Случилось кое-что серьезное. Извини. У меня не было выбора. С баром все нормально?
– В целом да. Ты сам как?
– Нормально. Теперь все хорошо. Завтра выйду как обычно, если меня, конечно, не уволили.
– Расслабься. Я тебя прикрою.
От нахлынувшей благодарности было трудно сдержать слезы.
– Спасибо, дружище.
– Не за что. Разберись там со всем.
Уилл уже собирался отключиться, как вдруг Дуг что-то добавил.
– Что ты сказал?
– Я сказал: звонил Эрик, спрашивал тебя. Я ответил, что ты ушел домой пораньше. Не знал, что вы друзья.
– Мы не друзья. Чего он хотел?
– Не сказал. Я дал ему твой номер. Может, соскучился по тебе. Если что, брат, я не осуждаю.
Уилл резко хохотнул. Звучало совсем неискренне.
– Да ладно тебе. Хорошо, спасибо.

* * *

Позже, еще до восхода солнца, Уилл прокрался в кабинет Керри и вывел из спящего режима ее компьютер. На экране замерло видео туннеля. Через минуту соединение с Интернетом восстановилось и видео продолжилось – камера двинулась вглубь. Строка адреса страницы была пустой.
Из динамиков доносился мягкий шум ветра. Внезапно Уилл осознал, что движение идет не вглубь, а, наоборот, к нему. Нечто выкарабкивалось наружу.
Уилл отшатнулся прочь от экрана. Неприятный призыв к действию пробежался по телу, но он не знал, что конкретно должен был сделать. Он подошел к холодильнику, достал бутылку водки и сделал несколько щедрых глотков, чтобы успокоиться.
Это немного помогло. Уилл опустился на стул.
Затем достал из кармана желтый телефон и положил его на стол. Потом достал свой и набрал Алисию.
Она долго не брала трубку.
– Алло?
– Привет. Это я.
– Привет, Уилл. Не стоило тебе звонить.
Он наклонился к фото на экране, пытаясь разглядеть силуэт на кровати, скрытый в тени.
– Я знаю. Извини, если отвлекаю. Просто хотел узнать, все ли у тебя нормально.
– Все хорошо. Спасибо. А ты как?
– Думаю, нормально. Что ж… Значит, ты рассказала ему.
– Да. Я не хотела. Или хотела. Не знаю.
Уиллу показалось, он что-то заметил – какое-то движение, – но пиксели могли сыграть с ним злую шутку.
– Я понимаю. Он у тебя?
– Да. В другой комнате.
– Ты в безопасности?
– Тебе не о чем беспокоиться. Всё в полном порядке. Послушай… Я не могу сейчас с тобой разговаривать. Мне пора.
– Увидимся завтра?
– Не знаю. Мне пора. Спокойной ночи, Уилл. Больше не звони сегодня.
Из колонок донесся другой звук, едва пробивающийся через глухой ветер. По коже пробежал холодок.
– Хорошо. Пока. Спокойной ночи.
Но Алисия уже повесила трубку. Уилл приложил ухо к колонке. И прислушался.

* * *

Позже тем утром Уилл расстался с Керри. Он дождался, пока она окончательно проснется. Как только они сели пить кофе на кухне, он решил высказать все без обиняков.
– Думаю, нам лучше расстаться. У нас ничего не получится.
Керри ответила не сразу. Молчание требовало добавить что-то еще, заполнить тишину банальностями и оправданиями, но он не стал этого делать.
Уилл убедил себя, что хочет ее защитить. Грязь, проскользнувшая в их жизнь, могла ранить Керри, поэтому ей следовало держаться от него подальше. Уилл даже представил, что, после того как все разрешится – каким бы образом это ни произошло, – он расскажет ей, почему так поступил. Да, это не отменит причиненную боль, но раскроет истинные мотивы, и она проникнется к нему уважением. Она поймет, на какую благородную жертву ему пришлось пойти.
А еще Уилл убеждал себя, что играет на опережение. Керри все равно скоро бросит его и уйдет – или к Стиву, своему профессору английской литературы, или к кому-то еще, кто достиг большего, чем Уилл. Почему бы заблаговременно не принять удар?
Но как бы он себя не обманывал, все это было откровенной чушью. Их отношения давно шли на спад, но истинным катализатором стала Алисия. Уилл хотел быть с ней. И всем сердцем верил, что Алисия чувствует то же самое.
Он ждал слез и злости. Керри задумчиво сидела напротив, уставившись в никуда. Затем сделала глоток из кружки, и он испытал неприятное чувство, будто сказал слова не вслух, а про себя, набираясь храбрости. Сознание расходилось с реальностью, словно звуковая дорожка фильма не синхронизировалась с видео.
– Хорошо, – сказала Керри.
Уилл молча кивнул. Этого было недостаточно. Он не понял ее ответ. И не знал, что делать дальше. В повисшей тишине ей представилась возможность добавить что-то, но никаких дополнений не последовало. Наконец Уилл сказал:
– И это все?
– Ага. Это все.
– Черт. – Он откинулся на спинку стула, испытывая страх и обиду. – Ну, все так все. «Хорошо». Отлично поговорили.
Это ее озадачило.
– С чего ты вдруг разыгрываешь обиженную невинность? Не я тебя бросила.
– Да, но тебе будто плевать.
– Сейчас – да. Осознание придет позже. Не сейчас. Не перед тобой.
– Не могу поверить, что ты так спокойно об этом говоришь.
Его голос задрожал и стал звучать пискляво.
– Все давно к этому шло. Я знаю, тебе нужна Алисия. Жаль, что это не взаимно.
– Дело совсем не в этом.
Уилл в ту же секунду пожалел о сказанной лжи, ведь через несколько дней правда станет известна.
– А в чем? Боишься тягаться со Стивом? Все еще думаешь, что он хочет меня трахнуть?
– Нет. Прекрати. Может, хватит об этом?
– Твои слова.
– Я повел себя глупо.
– Ты и сейчас ведешь себя глупо, Уилл.
– Да пошла ты.
Не желая встречаться с Керри взглядом, он уставился на кружку. Лицо горело – значит, покраснело. Уилл попытался выровнять дыхание.
– Извини, – сказал он. – Извини. Просто дай мне сказать, хорошо?
Она неподвижно сидела и смотрела на него с неземным спокойствием.
– Я вроде тебя не прерывала. Говори, что хотел. Я слушаю.
– Алисия тут ни при чем. Я хочу, чтобы ты перестала приплетать ее по любому поводу, потому что это бред и всегда было бредом. Все дело в… Все дело в фотографиях. В телефоне. Это опасно. Не хочу тебя в это втягивать.
Наконец он получил желаемую реакцию. Ее лицо исказилось от гнева.
– Ты серьезно? Решил защитить меня? Вообразил себя героем?
– Что? Нет! Не начинай, Керри.
– Ты хоть слышишь себя? Меня уже «втянуло». Я ищу информацию, изучаю ее. А ты расхаживаешь с этим дурацким телефоном, ни на секунду не выпуская его из рук. Все это происходит со мной . А ты просто наблюдаешь со стороны.
– Несправедливо так говорить.
– Ты боишься. Ведешь себя как испуганное дитя. Мне тоже страшно, Уилл. Но я бы никогда не оставила тебя одного.
Слезы жгли глаза. Все шло не так, совсем не так, как надо.
– Я не это имел в виду. Керри…
– Хватит. Иди к черту! Сначала я не злилась. Сначала я разочаровалась в тебе. Мне было больно. Но на секунду, Уилл, я прониклась к тебе уважением. Почти поверила, что ты поступил правильно. Но теперь я в бешенстве. Если ты этого добивался – поздравляю. Добился.
– Я не хотел, чтобы так вышло.
– Да ты никогда не знаешь, чего хочешь. Хотя нет, я знаю, чего ты хочешь. Ничего. У тебя нет никаких желаний, которые можно было бы удовлетворить. Ты строишь из себя человека, но на самом деле ты – ходячая пустая оболочка. – Она остановилась, чтобы перевести дыхание, затем смахнула слезу из уголка глаза. – Думаю, ты найдешь где остановиться, пока ищешь себе квартиру.
По какой-то причине эти слова ранили Уилла сильнее всего.
– Серьезно? Как я успею что-то найти за сегодня?
– А чего ты ждал? Что мы расстанемся и пойдем обниматься в кровати? К тому же ты опасен  для меня, помнишь?
– Замечательно.
Уилл встал. Ужасная тяжесть осела в легких, верхняя часть тела грозилась перевесить нижнюю. Жар стыда и раскаяния заливал лицо. Так не должно было случиться. Он прошел в спальню, вытащил из глубины шкафа смятую спортивную сумку и начал запихивать туда все подряд. Случайные вещи. Когда он зашел в ванную, чтобы забрать свою зубную щетку и бритву, с кухни донесся тихий всхлип.
Этот мир он создал сам. Таково было его королевство.

* * *

Похоже, за те два дня, что прошли с визита Уилла, никто не приходил к Эрику. Облепленный мухами мусорный бак с торчащими бутылками из-под пива был вытолкан наружу, но не вынесен на тротуар. Что ж, хоть мало-мальская, но попытка прибраться. Уилл постучал в дверь и стал ждать ответа. Когда его не последовало, он толкнул дверь; та легко распахнулась.
Внутри воняло потом и испорченной едой. Мухи сердито зажужжали, а несколько тараканов бесстрашно и безразлично поползли прочь. Солнечный свет залил сумрак коридора, и тепло густым потоком выплеснулось наружу. Видимо, кондиционер, от которого он в прошлый раз замерз, сломался.
Вот тебе и попытка прибраться.
– Господи боже, – прошептал Уилл, затем крикнул: – Эрик? Ты здесь?
По коридору он дошел до кухни, в которой запущенность процветала с еще большим размахом. Разбросанные по столешнице и сваленные в раковину тарелки источали отвратительное, почти ощутимое зловоние. Под ногами хрустели крошки еды и хлопья. Горстка тараканов выбрала обзорной площадкой ручку и крышку кастрюли; скучающе водя усиками, они оценивали новые владения.
Из глубины квартиры донесся голос Эрика. Казалось, он говорил с полным ртом еды.
Изменения в гостиной были незначительными: спинка запятнанного дивана завешана одеждой, по углам и на стуле собрались колонии носков. Посреди комнаты стояла игровая приставка, от которой к телевизору тянулась черная пуповина провода, а рядом с диваном валялся геймпад.
Запах здесь стоял иной – гнилой и сладкий. Он исходил из темного угла с другой стороны комнаты. Из спальни. Уилл не хотел идти дальше – догадался об источнике.
Но голос раздался снова, выплывая из спальни потоком разложения:
– Уилл.
Уилл вошел в спальню. Солнечный свет, просачиваясь в щели жалюзи, превращал комнату в подводный аквариум. В спальне, как и во всей квартире, царил беспорядок. Эрик лежал на кровати в одних трусах, сбросив одеяло на пол. Тело блестело от пота. Как только Уилл вошел, Эрик повернул голову, явив взгляду омерзительную рану на левой стороне лица. Ему стало хуже. Рана запеклась коркой черной крови, распухла, лопнула, а затем засохла вновь. Вокруг кружили мухи, смело расхаживая по коже подобно маленьким конкистадорам. Вонь инфекции остановила Уилла у порога.
Эрик попытался что-то сказать, но из-за раны губы едва двигались.
– Чего надо?
– Мне нужно где-то перекантоваться пару дней.
Видимо, Эрику было нечего ответить. Но Уилл его в этом не винил.
– Я посплю у тебя на диване. Всего пару дней. Пока все не решится с Алисией.
– Нет.
– Сейчас у меня трудное положение, Эрик.
– Нет!
Это усилие причинило Эрику сильную боль, и он откинулся на подушку. Уилл покачал головой.
– Все будет хорошо. Я помогу тебе прибраться. Вот увидишь.
Не обращая внимания на звуки, которые издавал Эрик, Уилл вернулся в гостиную. Для своих вещей он выбрал стул, на котором сидел и вел Эрика сквозь кошмары в прошлый визит. А затем снова набрал номер Алисии.
Через четыре гудка она взяла трубку.
– Я ведь просила тебя больше не звонить.
– Это было вчера! Ты в порядке? Что делаешь?
– Уилл… Я пытаюсь все исправить, понимаешь? Перестань мне звонить. Это только все усложняет.
– Я ушел от Керри. Мы расстались сегодня утром.
Повисла долгая пауза. Затем Алисия сказала:
– Мне жаль. Мне очень жаль это слышать, Уилл.
– Но… Все ведь теперь хорошо. Разве не так?
– Не знаю. Тебе решать.
– Но… Что? Алисия…
– Уилл, я с Джеффри. Я люблю его. Ты понимаешь?
Он тряхнул головой, не в силах принять услышанное. Не в силах смириться с тем, какую серьезную ошибку совершил.
– Нет, не понимаю.
– Я не знаю, будем ли мы приходить в бар. Может, пока не стоит. Хорошо? Не звони мне. Если я тебе и правда небезразлична, то не звони.
С этими словами Алисия положила трубку.
Уилл откинулся на спинку дивана, ожидая, когда придет правильная реакция. Горе, гнев, слезы. Но их не было. Вместо этого он чувствовал невыносимую беспричинную тоску. Жгучую как ожог. Он взглянул на черную дыру спальни Эрика, пытаясь силой мысли поднять того с кровати. Они могли утопить боль в алкоголе. Вместе, как друзья. Одиночество давило со всех сторон.
А затем, словно в ответ на мысленный приказ, Эрик появился в проеме, опираясь на дверной косяк. Кожа его была серой и рыхлой.
– Здесь ты не останешься.
Свежий ручеек крови пересек подбородок и вяло стекал по шее.
Внезапно Уиллу пришла в голову мысль.
– Эрик, ты звонил вчера в бар? Ты искал меня?
Его лицо омрачилось.
– Нет, – ответил он и повернулся, чтобы вернуться в спальню.
Уилл вскочил с дивана и прижал его к косяку, встав нос к носу. Вонь раны ударила в ноздри, но Уиллу было все равно.
– Звонили отсюда. Кто это был?
Эрик оказался на удивление слаб. Еще пару дней назад никто бы не смог удержать этого здоровяка; даже если и попробовал, то Эрик выбил бы ему все зубы. А теперь он не сильнее сонного ребенка.
– Это были они. Эти уроды.
– Какие уроды?
Эрик повернул голову и показал рану. От зрелища захватывало дух. Жгучее любопытство пересилило отвращение, и Уилл наклонился еще ближе. Разрыв был совершенно невероятным, будто грим для празднования Хеллоуина. Края распухли, покрылись влажной лимфой и стали похожи на силикон, который можно сорвать в любой момент. Уилл присмотрелся внимательнее, пытаясь разглядеть зубы или гребень челюсти. Когда Эрик попытался заговорить, в глубине раны Уилл уловил движение языка, словно личинка проталкивающегося через мертвечину.
– Что за уроды, Эрик? Те студенты из бара?
Но ответ он уже знал.
– Они сказали, что хотят сделать тебе подарок. А теперь отвали от меня. Или я убью тебя. Я убью тебя.
Продолжительная речь закончилась агонией, и колени Эрика подкосились. Уилл подхватил его и потащил обратно к кровати. Рухнув на матрас, Эрик обмяк и свернулся калачиком. Он лежал и плакал как дитя, а Уилл стоял и смотрел.
Прошло несколько минут, прежде чем Уилл понял, о каком подарке шла речь. И когда это произошло, голова резко закружилась, ему пришлось схватиться за стену. Раны. Пальцы из черепа.
Что-то про ангелов , сказала Керри. Разве ангелы могут быть ужасными? 
Им нужно как-то рождаться. Только и всего.
Уилл опустился на колени рядом с кроватью и осторожно положил руку на плечо Эрика.
– Ты чувствуешь, внутри? Чувствуешь, как оно движется?
Выражение лица Эрика резко переменилось. Он побледнел и застыл, будто лишился чего-то важного и необходимого для жизни или просто сломался. Затем моргнул, но не проронил ни слова.
– Чувствуешь, я вижу.
Уилл откинул волосы с его потного лба. В этом жесте было что-то интимное. Доброе. Эрик хотел отстраниться, но деваться было некуда.
– Оно само выйдет через лицо? Или мне надо сделать дырку?
– Уйди.
– Люди считают, что ты хороший парень, – сказал Уилл, нежно поглаживая волосы Эрика. – Но они не видят того, что вижу я. Не видят, как гаснут твои глаза, когда ты напиваешься. Не видят твоей гнилой души. Но я – вижу.
Уилл наблюдал, как Эрик, киша мухами, увядает в собственной постели и маринуется в своей вони. Наконец его гнилая душа нашла внешнее отражение. Желание протащить тело Эрика по улице или повесить на крюк в баре вспыхнуло в груди. Тогда Эрика узреют все.
– Но я все понимаю. Я ведь тоже гнилой внутри.
А что, если Рай – это место тьмы? 
– Тебе обязательно умирать? Или оно вырвется, пока ты будешь живым?
Примут ли меня? 
Эрик всхлипнул. Из уголков глаз хлынули слезы, потекли по волосам и ушам. Он схватил Уилла за руку и поднес ее к лицу, словно хотел поцеловать.
– Пожалуйста, убей меня, – попросил Эрик. – Пожалуйста. Я не хочу, чтобы оно выбралось. Я не хочу это чувствовать. Мне страшно.
– Интересно, что будет, если я позвоню ему.
Эрик затих. И взглянул на Уилла с неприкрытым ужасом.
Уилл вышел на кухню и начал искать, чем сгладить углы реальности. Найдя в одном из шкафчиков початую бутылку рома, он спокойно вернулся в спальню, сел на кровать рядом с Эриком и набрал на ярко-желтом телефоне номер Гарретта.
Как только в ухо начал проникать зловещий язык, Уилл включил громкую связь и положил телефон на кровать. Эрик замяукал, точно животное, и сжался в клубок. Уилл почувствовал, как старая пустая боль пробуждается внутри, и он принял ее, как принимают старого друга. Они слушали звонок вместе. Уилл пил ром. Жара вытеснила из комнаты весь воздух. В какой-то момент просачивающийся сквозь жалюзи свет приобрел золотистый оттенок, и бутылка опустела. Затем упала на пол и закатилась под кровать. Вскоре начались роды.
Уилл включил на телефоне диктофон.
Тело Эрика напряглось. Он заскулил сквозь зубы. Уилл наклонился, наблюдая за разрывом на лице – залитым кровью кратером с темными краями. Слабый вопль переплетался с жижей слов, просачивающейся из динамика телефона, образуя прекрасную погребальную песнь, великолепное стенание, впивающееся в душу Уилла острыми крючками.
Толстая кость треснула, и кровь бурной рекой хлынула на простыни.
Нечто выбиралось на свет.
Уилл почувствовал все до того, как увидел. Долгая боль наконец нашла ответ. Уилл склонился над дрожащим телом Эрика, открыл рот и прикоснулся губами к неровным краям раны. «Исцели меня, – подумал он. – Пожалуйста. Заполни пустоту». Даже с закрытыми глазами он чувствовал надвигающийся жар. Что-то коснулось языка, и Уилл всхлипнул, испытывая ужас и благодарность, пока оно ощупывало нёбо, зубы и щеки, заполняло рот. Еще шире раскрыв челюсть, Уилл сглотнул всю сущность разом. Из-под губ засочилась кровь. Эрик начал кричать, все громче и громче, и испуганно выскочившие из своих убежищ тараканы, жужжа темными крыльями, начали подниматься по стене, словно взмывающие к Богу души.

Стол Мясника

1. Дьяволы у камина

Англичанин стоял на берегу и смотрел на плоскую темную равнину Карибского моря, разливающуюся прибоем. Соленый воздух полнил ноздри. Ночной ветер покачивал пальмы. Звезды покрывали небо над головой, как струпья соли на скорлупе Рая. За спиной возбужденно гудел портовый городок Кордова: музыка и каркающие голоса слагались в шумный вороний хор; женщины и мужчины перекликались; в воздух с грохотом вздымались смех, вопли и рассказываемые истории. Должно быть, так звучит жизнь, подумал он. И неудивительно, что ее звуки вызывают тошноту.
Мартин Данвуд был слишком далеко от дома.
Позади послышалось тяжелое дыхание и шарканье ног по песку. Обернувшись, он увидел, как от города отделился пошатывающийся силуэт: низкий толстый человек, сжимавший в левой руке сверток, спотыкаясь, направлялся к нему. Дуновение ветра принесло запах рома.
– Мистер Данвуд, – начал Толстяк Галли, – что вы делаете…
Он прервался, чтобы перевести дыхание.
– Решил подышать свежим воздухом, – ответил Мартин. – Пожалуйста, пойдите прочь.
– А вот этого не надо, – сказал Галли. Его слова наталкивались друг на друга, сливаясь в единое целое. – Засуньте-ка это куда подальше.
Мартин спокойно отозвался:
– Засунуть что?
Толстяк попытался в ответ наскочить на него широкой грудью, но не рассчитал силы и повалился на спину, чем вышиб весь дух из легких пушечным ядром. Но достоинство его не пошатнулось. Когда Галли взмахнул лоскутным свертком в левой руке, Мартин заметил темную запекшуюся кровь.
– Свою важность, надутый поганец. Я с тебя живого шкуру сдеру, и толстый кошелек не поможет.
В ножнах у Мартина была рапира, но он видел маленький нож Галли в действии ранее днем, когда в городе их окружили четыре матроса, проникшиеся интересом к богатой наружности Мартина, и с нетерпением хотели приступить к решению вопроса о его ценности. Толстяк совершил резкий выпад с несвойственной его жабьему облику грацией – никто и ахнуть не успел, как внутренности двух моряков уже скользили через пальцы на грязную улицу. Мартин не был намерен испытывать его, даже в пьяном виде. Вместо этого он перевел взгляд на окровавленную тряпку в руке Галли, с которой на песок текла тонкая черная струйка.
– Ради бога, что у вас там?
Галли улыбнулся и медленно встал на ноги. Утонув в тени, отбрасываемой огнями города, он протянул руку и раскрыл ладонь, словно посланник из проклятого селения, принесший дар.
Мартин чуть склонился и поднял бровь. Лишь мгновение спустя он понял, что лежало в тряпке: недавно вырванный с корнем язык, блестевший слюной в свете луны.
– Общество рассказало, зачем вы здесь, – сказал Галли и невесело улыбнулся. – Я захватил перекус для ваших новых друзей.
– Не знаю, зачем вы мне это принесли, но уверяю, мне он совершенно ни к чему. Как и людям, с которыми нам предстоит встреча. Так что избавьтесь от него.
– Недолго вам осталось отдавать мне приказы, мистер Данвуд, – ответил Галли и бросил жуткий трофей на песок.
На лице застыл тусклый гнев. Можно подумать, Мартин задел его чувства.
– Да-да, совсем недолго. Бьюсь об заклад, как только мы доберемся до места, вы запоете по-другому.
Руфус Галли присоединился к нему в лондонских доках. Общество Горящих Свечей наняло Галли, знающего не понаслышке о жестоком мире Испанского Мейна, в качестве телохранителя для сопровождения Мартина через Атлантику до Тортуги, где они сейчас и находились. Отсюда им предстояло добраться на пиратском судне до центра Мексиканского залива, а там – встретиться со вторым судном и двинуться навстречу истинной цели поездки.
В плавании через Атлантический океан они держались особняком: Мартину предоставили комнату рядом с капитанской каютой – он привык к более изысканной обстановке, но обстоятельства требовали определенных уступок, – а Галли ютился среди крыс и отбросов на палубе. Кажется, пребывание в подобной компании его очень вдохновило.
– Доберемся ли, вот в чем вопрос, – произнес Мартин. – Ваш капитан Туссен должен был прибыть вчера, но я начинаю сомневаться, что он вообще появится. Либо его корабль пошел ко дну, либо он струсил.
Галли улыбнулся, обнажив ряд кривых зубов, похожих на надгробия.
– Не бойтесь, мистер Данвуд. Я принес приятные известия.
Впервые за много дней Мартин ощутил душевный подъем.
– Хотите сказать, что «Стол Мясника» прибыл, мистер Галли?
– Прибыл, мистер Данвуд.
Галли повернулся и спокойно направился обратно к шумевшей Кордове. Мартин последовал за ним. Из плохо освещенного переулка раздался пистолетный выстрел, и над какофонией голосов вспугнутой птицей взвился крик боли. Не отклоняясь от курса, Галли бросился в раскаленное чрево города.
– Пришло время познакомиться с нашими благожелателями, мистер Данвуд. Мы отплываем с приливом.

* * *

Угрем скользя по рифу городских закоулков, Галли огибал толпу с ловкостью, которая вызывала у Мартина одновременно ненависть и восхищение. Она словно напоминала ему о том, что не стоит недооценивать этого приземистого человека. За неуклюжестью и глуповатым видом скрывались находчивость и хитрость. Мистер Галли был жестоким, кровожадным маленьким негодяем.
Кордова представляла собой жуткий город, полный распутства. По улицам вихрями носились шум и вонь, рев и вопли, порох и нечистоты. Из таверн лился яркий свет. Женщины передавались от одного похотливца к другому как кружки с пойлом; одни при этом упоенно смеялись, на лицах других застыло бесстрашное выражение, которое встречается у кукол и трупов. Мартин никогда не видел так много темных лиц в одном месте, отчего испытывал сильное беспокойство. Конечно, по закону они все свободные люди, но верилось с трудом. Свободный негр был такой же диковинкой для Мартина, как крокодил или верблюд, поэтому он таращил глаза, пока они с Галли проталкивались через толпу.
Доки мерцали тусклым светом: на берегу горели фонари и факелы, а из корабельных окон лился свет, извещавший об активности внутри. Мачты выстроились в шеренгу перед суетящимся городком, будто пики, воткнутые в землю.
Галли пересек грязную улицу, оттолкнув плечом мужчину вдвое крупнее себя, и направился к двухэтажному деревянному строению напротив доков. То была гостиница, и очень оживленная. Вывеска над входом гласила: «КРАСНАЯ МАЧТА».
– Теперь ведите себя как следует, – бросил Галли.
Затем протиснулся в дверь. Мартин последовал за ним.
Внутри было тесно и душно. Пара небольших столов занимала трапезную. В арочном проеме, ведущем на кухню, сновали неясные фигуры. В грязном камине огонь ворчал себе под нос. Дымоход не справлялся с работой, и масляный дым, поднимаясь по стене, собирался на потолке темным знамением.
Как только они подошли к столу, за которым сидели трое мужчин, откинувшись к стене, норов Галли утих, и он заговорил без привычного нахальства:
– Как и обещал, капитан Туссен, я привел его.
Мартин сразу разглядел в сидевших пиратов. Здесь, на Тортуге, других и не водилось, но их выдавал убогий вид. Справа сидел старик с коротко стриженной бородой, россыпью шрамов на лице и бледным, желтым, словно вареное яйцо перепела, глазом. Худощавый мужчина слева – китаец, решил Мартин, – был довольно молод; его взгляд блуждающе скользил по толпе. Между ними сидел человек, который мог быть только капитаном Туссеном: темный, широкоплечий, с грубыми чертами лица и самой черной кожей на свете. Его борода росла лохматыми зарослями, голову обрамляла копна темных волос. Мартин представил, какой ужас испытают его собратья-англичане, когда это внушительное тело с бурлящей варварской силой запрыгивает на палубы, сжимая в зубах нож.
На всех троих была поношенная свободная одежда, и каждый имел оружие. Китаец между колен зажал мушкетон и похлопывал по нему пальцами, словно готовился пустить в ход.
– Ну и ну, вы только взгляните на эту красавицу, – сказал капитан, и старик издал смешок, который показался Мартину неуместным и нелепым.
Полный решимости вытерпеть любые оскорбления своей персоны, он распрямился. Ему предстояло путешествовать с людьми самых низких слоев, и он был готов приспособиться к манере их общения.
– Полагаю, вы – капитан «Стола Мясника», мистер Туссен.
– Тот самый. А вы, должно быть, мистер Дадли Бенсон из Общества Горящих Свечей.
– Боюсь, мистер Бенсон заболел и не смог приехать. Взамен он послал меня. Мое имя – Мартин Данвуд, и я также являюсь членом Общества.
Капитан Туссен перевел взгляд с Мартина на мистера Галли.
– Заболел? Бедняга. Надеюсь, старина поправится. Судя по его письмам, он славный малый. Разумеется, вы предоставите нам подписанное им письмо, подтверждающее вашу личность.
– Письма у меня нет. Не думал, что в нем будет необходимость.
– Вы ошиблись. Судя по всему, наш разговор закончен. Досадно.
Живот Мартина скрутило. Все планы рухнули из-за глупой оплошности! Он изо всех сил старался не потерять самообладание.
– Капитан, не совершайте ошибку. Вам не справиться без моего участия. Только член Общества может связаться с орденом Черного Железа, и только монах этого ордена способен дать карту, которая вам нужна.
Туссен обдумал его слова, а затем сказал:
– Осталось решить сущий пустяк – вопрос оплаты. Вы ведь будете питаться нашими припасами. И, справедливости ради, обязаны внести свою лепту. Несомненно, мистер Бенсон поведал вам об этом, несмотря на свою так некстати пришедшуюся болезнь.
– Конечно, – ответил Мартин, ни секунды не сомневаясь, что негодяй мстит за то, что что его застали врасплох. Однако он был не в том положении, чтобы возразить.
– Я готов внести свой вклад в общее дело.
– Так внесите, мистер Данвуд. Пожалуйста, внесите его прямо сейчас.
Мартин вытащил кошелек и положил на стол, стараясь унять дрожь в руке, потому что опасался, как бы один из мерзавцев не отрубил ему пальцы по воле каприза.
Старик с больным глазом высыпал монеты с глухим звоном на стол и пересчитал их. Молодой продолжал осматривать помещение. Мушкетон, разумеется, он держал не ради забавы. А капитан не сводил глаз с Мартина. После объявления суммы он лениво взмахнул рукой, словно подобные заботы были ниже его достоинства.
– Похоже, я вынужден поверить вам на слово, мистер Данвуд. Во всяком случае, на данный момент. У вашей шайки сатанистов, то есть Общества, прекрасная репутация, а больше вам похвастаться и нечем. К счастью, этого достаточно. Выполните свою часть сделки, и мы расстанемся друзьями. Иначе я предам ваше тело воде. Мы договорились?
Мартин усмирил гордыню. То, как с ним говорил этот человек – убийца, который должен лакать воду из лужи в Ньюгейтской тюрьме, – причиняло почти физическую боль. Однако там, впереди, его ждала Элис, поэтому он не мог требовать большего. Не сейчас. Но он запомнит негодяя, чтобы убедиться, что однажды тот дорого заплатит за свою вольность. В этом Мартин себе поклялся.
– Да, капитан. Договорились.
Капитан Туссен сжал руку Мартина и бодро ее потряс.
– Рад слышать. А сейчас мистер Джонс – он показал на старика, – проводит вас к койкам, где вы с мистером Галли можете погрызть пышек и посплетничать, пока я заканчиваю дела в городе. Вас это устроит?
Мистер Джонс усмехнулся.
Мартин глубоко вздохнул и согласно кивнул:
– Меня это вполне устроит, капитан.
– Мистер Джонс, проследите, чтобы к моему возвращению «Стол Мясника» был готов к отправлению. Ни к чему здесь задерживаться.
Капитан встал из-за стола и удалился, забрав с собой молодого китайца. Однако мистер Джонс вставать не собирался. Он сунул грязный палец в кошелек и вытащил оттуда несколько шиллингов.
– Тащите за стол свои задницы, – проскрипел он. – Хочу хорошенько напиться, перед тем как проведу на борт дьяволопоклонников.
Мартину и Галли оставалось лишь подчиниться.

* * *

Капитан Беверли Туссен и его первый помощник Ху Чао Сян прокладывали себе путь по людным улицам Кордовы, пока холодный ветер с залива нес резкий запах молний, суливший дождь и гром. Они направлялись к покосившемуся складу, находившемуся слишком далеко от доков, чтобы быть хоть сколько-нибудь полезным.
Склад принадлежал человеку по имени Томас Тикетт, известному в округе как Кровавый Томас из-за склонности к внезапным обильным кровотечениям из носа. Несколько лет назад, сбежав из Массачусетской Колонии Церкви Погребенных, он прибыл на Тортугу и выиграл здание в карты. Проигравший со смехом подписывал договор, желая Томасу удачи с паутиной и крысами. Но рожденный в клетке Тикетт, чья жизнь должна была закончиться на тарелках богачей, умел находить золото в дерьме. А для этого нет лучшего места, чем город пиратов. Будучи осведомлен об устройстве Церкви Погребенных и царящем в ней культе каннибализма, Тикетт был полезен любому, кто вел с Церковью торговлю, а потому извлек из своих знаний выгоду: предоставлял в бессрочную аренду помещения для немаркированного груза, снабжал боцманов специфическими парусами и материалами, необходимыми для переоборудования кораблей для особых целей. Он хорошо выполнял свою работу, а потому обеспечил себе средства к существованию.
Капитан Туссен считал его крайне полезным человеком. Он предпочитал не иметь дел с Церковью Погребенных; что Церковь, что Общество – шайки сатанистов. Но если члены Общества заседали в джентльменских клубах и рассказывали друг другу истории, то прихожане Церкви обладали подлинной институциональной властью. А что говорить об их людоедском аппетите, который удовлетворяли тайные фермы человеческого скота. Тикетт, сбежавший с одной из таких ферм, – источник бесценной информации. Туссен щедро платил ему, по-приятельски угощал выпивкой и слушал его безумные мечты о будущем.
Сегодня вложение должно окупиться сполна.
На складе царила темнота. Окна и ставни закрыты. На двери не висел замок, и они вошли. Все помещение было забито плесневелыми ящиками, свернутыми холстами и мешками с зерном. Одинокий фонарь на деревянной бочке, заполненной бог знает чем, светился оранжевым ореолом и отбрасывал на стену странные широкоплечие тени. Рядом с бочкой находилась дверь в кабинет мистера Тикетта.
В наступившей тишине капитан Туссен различил хриплый шепот: дюжина или около того голосов пыталась говорить на незнакомом языке другого мира.
Голоса расползались по стенам подобно тараканам. Приятное волнение затрепетало в груди.
Маленькая дверь справа открылась, и из абсолютной темноты кабинета вышел Томас Тиккет. Он имел хрупкую и болезненную наружность, выглядел старше своих тридцати семи лет – видимо, подумал Туссен, сказались годы, проведенные в бегах от Жреца Каннибалов, – но сегодня его щеки радостно раскраснелись.
– Кровавый Томас. Будь прокляты мои кости!
Томас почтительно кивнул.
– Капитан, рад вас видеть. Да. Груз готов, сэр.
Капитан Туссен и мистер Ху обменялись взглядами.
– Вот как, сразу к делу? Что ж, Томас, хорошо. Показывай.
Взяв фонарь, Тикетт повел мужчин по лабиринту ящиков вглубь склада. В дальней стене находилась большая дверь, которая обычно распахивалась, чтобы пропустить запряженные мулами экипажи, но сейчас она была надежно заперта и заглушала городской шум. Рядом с ней шепчущие голоса звучали громче; капитану Туссену казалось, что их со всех сторон облепили призраки. Старое воспоминание пыталось вылезти на свет сознания, но он тут же подавил его.
Голоса доносились из стоявшего особняком ящика в центре прохода, высотой до пояса. Миниатюрный деревянный храм.
– Я нанял экипаж. Он ждет вас снаружи, – сказал Тикетт. – Разумеется, за мой счет.
– Разумеется, Томас. На тебя всегда можно положиться. – Капитан Туссен дернул подбородком в сторону ящика. – Открывай.
– …Капитан?
– Хочу убедиться, что всё в порядке.
Томас обратил взгляд на мистера Ху, словно ища поддержки. Не дождавшись, он взял с полки лом и принялся за работу. Его тело покрылось блестящим холодным потом. Гвозди заскрежетали по дереву. Вскоре крышка ящика с трудом отошла. Томас заглянул внутрь, пираты обступили его с двух сторон. Все вместе они склонились над ящиком, изучая содержимое, будто судьи Про́клятых.
Внутри, в жидкой каше крови и хрящей, покоилось огромное существо, похожее на актинию, чье основание смяли и согнули стенки ящика. Его тело сужалось к стеблю, на конце которого покачивалось цветущее гнездо блестящих языков, извивающихся словно кучка червей. Крошечные каналы зубов и выступы десен виднелись между язычками, отчего казалось, что некий рот, подобно кожуре манго, вывернули наизнанку, чтобы обнажить извивающееся изобилие. Хор шепчущих на неизвестном языке голосов доносился из этой массы.
Капитан Туссен похлопал Тикетта по плечу.
– Закрывай, Томас.
Радость того значительно угасла. Он подчинился и дрожащими руками приколотил крышку обратно. Теперь голоса звучали приглушенно, но никто из присутствующих не мог их разобрать.
Лотос. Капитан Туссен уже видел такой пять лет назад, когда служил первым помощником капитана Тегеля на корабле, которым теперь командовал сам. Тогда они нашли ему хорошее применение: в итоге Туссен купил себе корабль, а Тегель стал королем. Или кем-то вроде короля.
– Я помогу вам донести его до экипажа, – сказал Томас, перекрикивая стук молотка. – Когда мы снова встретимся, вы будете богачами! – Он нервно рассмеялся. – И, возможно, обогатите меня.
Капитан Туссен с облегчением отбросил мысли о Тегеле.
– Снова? Мой дорогой Томас, тебе не придется долго ждать. Ты плывешь с нами.
Томас замер с длинным гвоздем в руке. Темная капля крови размером с монету шлепнулась на ящик из его носа.
Он понял, что значат эти слова. Капитан Туссен с трудом подавил внезапный всплеск отвращения к самому себе.
– Капитан, – сказал Томас и сморгнул слезы, продолжая глядеть перед собой. – Я все спланировал. Раздобыл лотос. Рассказал вам о тайной бухте. Ваше путешествие стало возможным благодаря мне . Простите, что говорю прямо, но это правда. А теперь пора отнести груз к экипажу, чтобы вы с командой могли отправиться в путь. Мы заключили сделку. Давайте соблюдать договоренности.
– В работе со Жрецом Каннибалов неизбежны определенные издержки. Тебе ли об этом не знать, Томас? В этот раз издержка – ты.
На ящик приземлилось еще больше капель, Томас прижал к лицу носовой платок. Ужасные воспоминания о подземном загоне снова накрыли его с головой: густая вонь крови и страха, трение плоти в тесном пространстве, пение монахов. Звуки ударов разделочного топора по мясу.
– Как они нашли меня? Кто им рассказал?
– Я, – ответил капитан. – Мне нужен был человек из Общества Горящих Свечей. Они помогли мне выйти на него. За это я должен отдать им тебя.
Тикетт развернулся и рванул прочь. Вероятно, он думал, что застанет их врасплох, и надеялся исчезнуть прежде, чем они успеют среагировать. Вероятно, надеялся, что его убьют при побеге и тем самым уберегут от худшей участи.
Но мистер Ху предчувствовал подобный исход и потому ударил Томаса прикладом мушкетона в висок, сбив с ног. Застонав, Томас предпринял последнюю попытку сбежать и пополз к выходу. Мистер Ху скрутил его и начал связывать руки, а капитан Туссен наблюдал за происходящим со стороны.
– Мне искренне жаль, мой добрый друг. Если тебя это утешит, мне сказали, что у них на тебя большие планы.
Как только Тикетт был обездвижен, капитан Туссен хлопнул по ящику.
– Вот теперь грузим всех на борт, и быстро. Хочу отплыть до того, как придут шакалы.
Снаружи наконец пошел дождь.

* * *

Оставшись один, Мартин Данвуд улегся на койку, подвешенную поперек крохотной каюты, которую ему по приказу капитана и без всякого протеста уступил одноглазый мистер Джонс, и пытался привыкнуть к глубокой амплитуде подъемов и падений, с которой «Стол Мясника» пробирался через вздымающиеся волны в океан. Где-то над головой по палубе барабанил дождь. Корабль рухнул вниз по крутому водному склону, и свет лампы затрепетал. Мартин затушил огонек, прежде чем тот успел выскочить и спалить каюту. Внезапно наступившая темнота давила тяжелым грузом, навалившейся из ниоткуда тушей. Грохот воды, бьющей в корпус судна, перемежался с грубыми голосами матросов на палубе – они старались перекричать шторм и так старательно тянули канаты парусов, как умеют делать только пираты. А внизу плотники готовили новые комнаты для Мартина и будущих гостей. Казалось, весь корабельный экипаж внезапно забился в каюту Мартина и каждый начал заниматься своими делами. Думать о них не хотелось – матросы уже сидели в печенках. Поэтому он вручил свою судьбу воле Сатаны и направил мысли в приятное русло.
К Элис.
Только надежда на встречу с Элис влекла его через океан, от грязного зловония Лондона к Тортуге, а теперь привела на корабль преступника. Мартин позволил бы ей тянуть его через весь мир, если бы требовалось. В ту же секунду его в очередной раз поразила мысль о том, что уже через несколько дней они снова увидятся и смогут осуществить план, на составление которого ушел целый год.
Он помнит, как впервые увидел Элис: она стояла на углу улицы возле бакалейной лавки. Прекрасные одежды и рыжие волосы были растрепаны, а бледное, как лунный свет, лицо излучало безмятежную красоту. Дорогую ткань платья забрызгала кровь, запекшаяся у нижней кромки и выстроившаяся в узор из капель и созвездий вверх по юбке, будто девушка преодолела путь по полю жесточайшего побоища.
Мартин, тогда новоиспеченный представитель Общества Горящих Свечей и только приехавший в Лондон юнец, застыл на месте как вкопанный. Какая бы чудовищная катастрофа ни приключилась с этой девушкой, она явно нуждалась в немедленной помощи. Пропустив проехавший экипаж, он ступил на грязный проезд, но тут же остановился: пожилой джентльмен вышел из лавки и присоединился к ней на углу улицы. Одет он был под стать, но крови на нем не было. Накинув на плечи девушки пальто, мужчина подозвал экипаж. Мгновение спустя она села в карету, и кучер, взмахнув рукой, увез ее прочь, возвращая улице и перекрестку обыденный вид. Вернувшаяся серость и неприметность отвергала саму вероятность того, что она вообще когда-то стояла на том месте.
Их следующая встреча состоялась через несколько лет. К тому времени он укрепил свое положение в Обществе благодаря серии успешных миссий, а также поднялся на несколько ступеней по социальной лестнице. Достигнутый успех обеспечил приглашение на вечер, устроенный одним из собратьев-сатанистов, заседавшим в Палате Лордов. Когда Мартин с несчастным видом притаился в углу сверкающей комнаты, остро осознавая свое скромное происхождение и полагая, что оно так же очевидно всем присутствующим, как очевидно уродство лица, – он увидел ее.
Окруженную толпой мужчин, жаждущих ее внимания. Один из них взмахнул рукой, стараясь подчеркнуть важность слов, она улыбнулась, и в ту же секунду Мартин понял, что ни один из этих дуралеев не имеет ни единого шанса – она собирает их как коллекцию драгоценностей. Он протиснулся через толпу и присоединился к маленькой свите.
Если она и заметила появление очередного воздыхателя, то не подала виду. Мартин расположился на внешней орбите и наблюдал. Несмотря на то, что вела она себя скромно, так, как подобает молодой леди ее положения, что-то отличало ее от всех вокруг. Словно она была каменным изваянием.
Мартин точно знал, что мужчины были обычными богобоязненными лондонцами, не подозревающими о тайной принадлежности хозяина дома. Понимание вселило в него уверенность. В момент, когда очередной разговор стих, Мартин произнес:
– Кажется, я видел вас однажды, у бакалейной лавки в Ист-Энде. Очень и очень давно.
Бледно-голубые глаза нашли его в толпе.
– В Ист-Энде? Я в этом сильно сомневаюсь.
– Не может быть, чтобы вы забыли. В тот момент вы были вся в крови.
Ни один мускул не выдал ее реакции, но в этом он увидел подтверждение своих слов. Ни удивления, ни отвращения, ни даже тревожного смеха. Лишь бесстрастный изучающий взгляд и молчание.
Один из молодых людей с зачесанными светлыми волосами, перевязанными бантом, обернулся к нему:
– Вы с ума сошли?
– Нисколько, – ответил Мартин.
– Все хорошо, Фрэнсис, – сказала она. – Он прав. Я хорошо помню тот ужасный день. Лошадь захромала, и ее пришлось застрелить. Это произошло прямо у меня на глазах, и ничего хуже я в жизни не видела.
– Странно. Не припомню мертвой лошади, – сказал Мартин.
– Может, вы не обратили внимания, – сказала она. – Мы часто не замечаем того, что происходит у нас под носом.
Через несколько минут она распустила круг своих хорошеньких мужчин, и Мартин обнаружил, что сидит в отдалении от гостей и разговаривает с этой удивительной женщиной, которая, как ему казалось, вписывалась в компанию присутствующих так же, как акула в косяк макрели.
– Зачем вы сказали мне все это? – спросила она. – Что ожидали услышать в ответ?
– Не знаю. Но хотел узнать.
– Неподходящее место для социальных экспериментов, не находите?
– Напротив, я бы сказал, что место самое что ни на есть подходящее.
Уголки ее губ поползли вверх.
– Как вас зовут?
– Мартин Данвуд. Мой отец владеет…
– Вы анархист, Мартин Данвуд?
Впервые за весь вечер Мартин искренне улыбнулся.
– В некотором смысле.
Через несколько минут они яростно совокуплялись в спальне банкира в полной тишине. С тех пор их встречи стали частыми, но всегда проходили тайно. Элис презирала мир многим больше его и была склонна к вспышкам гнева; эти дикие непривычные приступы, отражающие его собственное чувство отчуждения от мира, кружили голову. Их преступная связь и тяга друг к другу являлись открытым актом неповиновения. Месяц спустя она приобщила Мартина к Церкви Погребенных, и он узнал, каковы были ее обязанности.
Только увидев, как кровь стекает с кончиков длинных рыжих волос, он осознал, что влюблен и готов разрушить весь мир, лишь бы ее не потерять.

* * *

Через несколько часов после того, как «Стол Мясника» отчалил, прибыли Ангелы-падальщики. Их было четверо. Они возникли из закопченного фонарем переулка, вырастая из теней и обгорелых тряпок. Тонкие двухметровые тела, покрытые развевающейся черной тканью, раскачивались из стороны в сторону при движении, и кости скрипели, будто корабельные снасти. Вместо лиц – крючковатые, усеянные зубами клювы, глаза горели красными дымящимися угольками.
Они неторопливо шагали по улицам города, держась в тени, и те, кто замечал их появление, кричали и разбегались словно испуганные чайки; кто-то остановился и выстрелил наугад, прежде чем бежать дальше. Но Ангелы-падальщики ничего не замечали, приветствуя насилие подобно тому, как труп приветствует червя. На каждом перекрестке они поворачивали огромные головы, поднимали морды и втягивали воздух, пытаясь отследить запах добычи.
След привел их к темному складу. Запах был силен, но после быстрого осмотра выяснилось, что лотос исчез. Расстроенные существа, похожие на тусклые лампы в ночи, медленно со скрипом вышли из сарая.
Запах вел к докам. Город охватила паника. Вскоре о прибытии Ангелов-падальщиков узнали все жители. Узкие переулки забились людьми, бегущими к своим кораблям. Пираты и матросы пьяно неслись, шатаясь, спотыкаясь и топча упавших. По всему городу люди в панике палили в тени и резали их, а спуск к морю завалило телами мертвых и умирающих. Падальщики подошли к упавшему преграждавшему путь человеку, затылок которого превратился в дымящую дыру, а мозги разлетелись по утрамбованной земле. Вонь крови опьяняла; существа позволили себе короткую передышку и склонились к восхитительному фонтану неожиданного лакомства. Они поглощали его с благодарным почтением. Звуки разрыва сырого мяса и треск ломающихся костей каскадом взмывали в небо под аккомпанемент проливного дождя.
Горожане укрылись в домах, заперев двери и прикрыв окна. Кто-то в страхе бежал за толпой матросов в порт, но пираты, не забывая о своей истинной природе, обрушивали пули и удары на любого чужака, карабкающегося по сходням на безопасные палубы.
На кораблях зажигались фонари, матросы грохотали на снастях, готовясь выйти в море. Лодки сбрасывали с борта и буксировали суда прочь от порта. В воздухе клубился оружейный дым. Насилие благодатью снизошло на город. Четыре Ангела-падальщика, медленно покачиваясь, двигались вперед, словно четыре убежденных в своей вере высоких священника, путешествующих по Аду.
В доках след обрывался. Лотос увезли в океан.
Пронести на борт тайком такую маленькую вещицу не составляло труда. Ангелы-падальщики развеялись лохмотьями и пылью и, подобно мусору, понеслись над водой к переполненному крысами трюму одного из пиратских кораблей под названием «Возмездие». Расположившись в отбросах, они застыли в мертвом, неподвижном ожидании.
«Возмездие» принадлежало суровому старцу по имени Бонни Мунго. Он уже встречал этих существ несколько лет назад в полузатонувшей каменной церкви, на которую набрел в болотах Флориды. Существ было двое, но они убили почти всю команду, а выживших натянули на себя как одежду, которая им была явно не по размеру. Теперь, снова увидев Падальщиков мельком, капитан почувствовал необычайный страх. Как только «Возмездие» отошло на почтительное расстояние, он приказал развернуть корабль широким боком к городу. По команде матросы навели орудия и сокрушительными залпами послали пушечные ядра пробивать слабые деревянные стены зданий, разрушая их до последней щепки. Другой корабль, вдохновленный примером «Возмездия», присоединился к обстрелу.
Через несколько минут Кордова и ее незадачливые жители превратились в мешанину досок, дыма и крови. Пираты, удовлетворившись содеянным, развернулись к горизонту и исчезли в пелене дождя.
Ангелы-падальщики уснули в трюме «Возмездия», идя по ароматному следу, оставленному лотосом над волнами.

2. Последнее заседание Общества Горящих Свечей

Мартин едва успел заснуть, как послышался резкий голос. Узколицый человек в ночной рубашке сгорбленно стоял в узкой дверце и держал в руке фонарь, отчего половина его лица тонула в яркой темноте.
– Капитан просит вас к себе. Немедленно.
Выбравшись с несчастным видом из постели, Мартин подобрал с пола брюки и снова ощутил легкое покачивание корабля на волнах. Должно быть, он заснул во время грозы. Может статься, вскоре привыкнет к корабельной жизни. Но все же, будь то суша или океан, а крепкий долгий сон никогда не лишний.
– Кто вы такой? – спросил Мартин, потянувшись за курткой.
– Меня зовут Гримзли, и я ваш повар, мистер, так что следите за языком. Еще я ответственен за выполнение прихотей капитана. Сейчас вы – одна из них, так что пошевеливайтесь. Суетитесь с одежками, как настоящая леди. Бросьте это и делайте, что говорят, пока не исчерпали запас великодушия капитана.
Как оказалось, в ту ночь капитан Туссен был щедр на великодушие. Его каюта находилась на корме корабля; за открытыми окнами открывался поистине королевский вид, с которого веял соленый бриз. Облака рассеялись, но луна куда-то спряталась, и лишь звезды горели огромными сверкающими стайками на небе. Туссен сидел спиной к окну, и его силуэт вырисовывался тенью на фоне небосвода – совсем как иллюстрация из Ветхого Завета. На столе перед ним стоял стол с горячим чайником и двумя кружками.
– Я вас разбудил, сатанист? – спросил капитан.
Мартин сел напротив. Гримзли вышел и закрыл дверь.
– Я понимаю, это ваш корабль, и знаю, что вы – повелитель морских просторов и тому подобное, но я был бы благодарен, если бы вы обращались ко мне по имени.
– Вы так же нежны, как ваши маленькие ручки. – Туссен наклонился и придвинул кружку ближе к Мартину. – Может, глоток чая утешит ваше английское сердце.
– Спасибо, капитан.
Мартин налил чай в кружку и поднес ее к носу, глубоко вдохнув аромат. Затем сделал глоток и с удивлением обнаружил, что вкус у напитка совсем недурен.
Капитан Туссен улыбнулся:
– Вольности преступной жизни.
– Полагаю, их более чем достаточно. И поднятие джентльмена посреди ночи с кровати по прихоти – одна из них. Что вам нужно, капитан?
– Мне нужна ваша предыстория, мистер Данвуд. Хочу знать, что вы здесь делаете.
– У нас одна цель. Мы заставим лотос заговорить, чтобы переправиться в Темные Воды. После чего я свяжусь с орденом Черного Железа, и мы поплывем в Бухту Лотоса, где Жрец Каннибалов устроит изысканный Пир. Вы набьете трюм лотосами, а я раздобуду себе атлас. И все будут счастливы. Вы решили подшутить надо мной, капитан? Зачем спрашивать о том, о чем известно?
– Никаких шуток, мистер Данвуд. Вы что-то скрываете. Выкладывайте.
Тепло, дарованное кружкой чая, вмиг рассеялось. Мартин поставил ее на стол и старался не выдать волнения. Туссен, черт бы его побрал, наблюдал за ним, как наблюдают друг за другом противники на дуэли. Если это вызов, то положение Мартина уязвимо.
– По-видимому, мистеру Галли нельзя доверять, – выдавил он из себя.
– У мистера Галли язык портовой шлюхи. Но и без него понятно, что вы чего-то недоговариваете. Ваша история дурно пахнет, мистер Данвуд. Вы – щенок, а я ждал мужчину. Общество Горящих Свечей не посылает детей на взрослую работу. У нас не было возможности поболтать до прибытия Ангелов-падальщиков, но теперь мы в море, и времени в избытке. Поэтому позвольте спросить вас еще раз. Не пытайтесь уклониться от ответа, а не то я позову мистера Ху, и спрашивать будет уже он. Вы понимаете, о чем я?
Мартин больше не мог контролировать эмоции. Он впервые испытывал настоящий страх, и приятного в этом было мало.
– Да, капитан, кажется, понимаю, – тихо ответил Мартин и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Есть одна женщина.
Туссен вздохнул и откинулся на спинку стула. Корабль поднялся на гребень волны, и море в большом окне за спиной капитана рухнуло вниз – на мгновение Мартин видел лишь звездную бездну неба. Чашки заскользили по столу.
– Одна женщина. Одна конкретная  женщина, как я понимаю. Элис Кобб.
– Да. Именно она.
– Так, значит, история о любви.
– Если вам так угодно.
– Все моряки любят любовные истории, мистер Данвуд. Может, потому, что наши собственные всегда заканчиваются трагедией. Так поведайте мне свою.
– Мы встретились в Лондоне некоторое время назад. Я только вступил в Общество. И не имел никаких дел с Церковью Погребенных. Только слышал кое-что. Не знаю, верил ли я слухам. Но когда встретил ее, я… Что ж. Мы полюбили друг друга, капитан. Вот, собственно, и все.
– Сомневаюсь. Не верю, что Жрец одобрил ваш союз. Она ведь его дочь.
– Он ничего не знает. Мы с Элис решили хранить все в тайне. Но как только прибудем на Пир, он поймет и примет нас.
– Вот как. Получается, мистера Бенсона настолько тронуло ваше бедственное положение, что он не только выказал поддержку, но и послал вас вместо себя в путешествие, шанс на которое выпадает раз в жизни?
– «Поддержка» – слишком сильное слово. Но Общество состоит из рассказчиков, капитан, поэтому у нас принято потакать страстям сердца. Все-таки мы – сентиментальные создания.
Капитан Туссен строго посмотрел на Мартина.
– Значит, сентиментальное Общество решило прислать неопытного юнца, чтобы он бегал по моему кораблю как чумная портовая крыса, чью кровь, подобно болезни, разъедает любовь? Более того, у этого юнца есть секрет, и, если о нем узнает Жрец, это не только погубит наше путешествие, но и, скорее всего, спровоцирует кровопролитие на борту. Я правильно понимаю положение дел?
Мартин молчал. Несмотря на прохладный морской воздух, в каюте было душно и жарко. Покачивание корабля отзывалось буйством в животе еще с тех пор, как он встал с кровати; теперь, с ужасом осознав, что дикарю, сидящему напротив, вполне по силам помешать их с Элис планам, Мартин едва сдерживался, чтобы последний прием пищи не вылез обратно на стол.
– Я люблю ее, капитан. Мы поженимся на берегу Ада. С одобрения ее отца или без.
– Свадьба на пороге Ада. Признаюсь, вы удивили меня, мистер Данвуд.
– Любовь толкает человека на безумные поступки. Неужели вы никого никогда не любили?
Капитан Туссен одарил его изучающим взглядом.
– Любил. И будь об этой любви кому известно, я бы тоже подвергся осуждению.
Мартин воспользовался подвернувшимся преимуществом.
– Если то, что я слышал о пиратах, правда, никакое осуждение не может вас остановить.
– Ни осуждение, ни смерть, мистер Данвуд.
Капитан отхлебнул из чашки. На мгновение он задумался. За спиной колыхались звезды. Наконец он произнес:
– Что ж. Ваша история не рассеяла беспокойства, но пробудила сочувствие. Мы поплывем дальше, как и планировали. Можете вернуться в каюту.
– Спасибо, – кивнул Мартин и направился к выходу.
Взявшись за ручку двери, он услышал голос капитана:
– Небольшое предупреждение: в моей надежности относительно этого секрета сомневаться не стоит. А вот маленький негодяй, нанятый для грязной работы, продаст вас за два пенса первому встречному. Но вы об этом знаете, не так ли?
– Толстяк Галли, – сказал Мартин, – весьма неразумное создание. Пока я плачу, он будет вести себя как следует.
Капитан Туссен улыбнулся.
– По опыту знаю, что у всех нас есть сердце. Даже у неразумных созданий. – Он откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул. – Но, может, вы и правы. Посмотрим, что принесет завтрашний день. Доброй ночи, мистер Данвуд.
Мартин вернулся в свою каюту. Остаток ночи прошел в беспокойных мучительных снах о Церкви Погребенных: то пикирующий мясницкий нож, рисующий при каждом взмахе ярко-красные дуги; то потрясенное прижатое к прутьям металлической решетки лицо; то пронзительный крик, от которого он пробудился и, тяжело дыша, вскочил на качающейся койке, прислушиваясь к темноте. Она ответила шумом волн, бьющихся о корпус корабля, и стонами дерева, рассекающего водную гладь. Мартин снова закрыл глаза, и сны заполнились мраком бездны.

* * *

За шесть часов до этого на борту «Возмездия» Бонни Мунго уставился на существо, нависшее над его койкой, и осознал, что до смерти осталось несколько минут. Бонни заснул за изучением карты побережья Эспаньолы, и фонарь над головой еще не успел потухнуть. Ангел-падальщик сиял и тихо подрагивал, клюв раскрылся, из красных глаз повалил красный дым.
Если бы кто-нибудь догадался спросить, что происходит с сердцем Бонни Мунго, он ответил бы, что сердце переполнялось любовью. Отказавшись от унылой жизни, которую вели родители на ферме в Шотландии, Бонни отправился в мир вслед за своими желаниями. Теперь его домом был жаркий климат, славные войны в океане, выпивка и женщины на берегу. То, что не шло в руки по доброй воле, он брал силой. Весь мир представлялся огромным зрелым плодом, а жизнь – долгим, нескончаемым удовлетворением минутных порывов. Грех было жаловаться на подобный расклад.
Он попытался поджечь себя: лучше сгореть заживо, чем стать добычей Ангела-падальщика. Но было уже поздно, и фонарь стоял слишком далеко. Падальщик просочился сквозь кожу и растекался по телу Бонни Мунго, приспосабливался к новым глазам, ломал суставы и раскалывал череп, устраиваясь поудобнее. Все, что составляло человеческую суть пирата, растворилось в священном жаре ангельского присутствия, а осколкам, которым посчастливилось уцелеть, оставалось принять ничтожность людского существования.
В сердце Бонни Мунго расцветало новое желание. Подобно гравитации, оно притягивало каждую возникшую мысль. Страсти прежней жизни казались детскими капризами. Теперь Бонни был голоден.
Ангел-падальщик перемещал тело как неуклюжий кукловод: сполз с койки, встал на новые, переломанные ноги и пошел, хрустя и выгибая колени при каждом шаге. Дыра в черепе дымилась; черные лохмотья развевались подобно волосам; глаза шипели как жир на сковороде. Бонни Мунго вышел из каюты. Падальщик открыл рот, чтобы заговорить на своем языке, и слоги вывалились как гнилые зубы. Кровь от звуков языка лилась рекой. Ничего, скоро он привыкнет.
В конце коридора раздались крики. Остальные падальщики выбирали хозяев, после чего начнется резня. Но погибнут не все. Команда не станет противиться: как ни крути, люди хотят остаться в живых.
Где-то там, впереди, находился лотос. От его запаха болели кости, а в желудке разверзлась зияющая дыра.

* * *

На следующее утро Мартина разбудила рабочая суматоха. Воздух согрелся, свежий ветер полнил паруса, гоня корабль на запад. Капитан Туссен стоял на корме, прижимая к глазу подзорную трубу. Мартин прищурился, но ничего не увидел в ярком свете солнца.
– За нами следует корабль, – сказал капитан, не отрываясь от трубы. – Дозорный заметил его час назад. Плывет под солнцем, надеется выиграть немного времени, прежде чем мы его заметим. Бессменная тактика.
– Значит, враги? Вы уверены?
– Не могу сказать. Держу пари, это Ангелы-падальщики, унюхавшие груз. Стоит им учуять запах, их уже ничто не остановит.
– Но разве монстры могут управлять кораблем?
Капитан взглянул на Мартина.
– Значит, ни разу не видели?
– Никогда.
– Скоро увидите.
Капитан Туссен вернулся на палубу, выкрикивая приказы. Несколько матросов вскарабкались на мачту и принялись развязывать канаты. Парусина распустилась и вздулась. Рулевой повернул огромное колесо на четверть оборота вправо, и корабль рванул вперед, разрезая носом белую пену.
Мартин задержался у борта, не сводя глаз с пустого горизонта. Живот скрутило ощущение надвигающейся угрозы. Он слышал рассказы об Ангелах-падальщиках на встречах Общества: то были святые тараканы, пожирающие все, что проникало в мир смертных из Рая или Ада. Несомненно, лотос для них – лакомый кусочек.
Мартин в очередной раз усомнился в разумности всего предприятия. Капитан прав: он еще слишком молод и неопытен. Даже если со стороны казалось, что он твердо как скала стоит у борта, внутри царил всепоглощающий страх. Он мечтал о Лондоне, темных библиотеках и освещенных фонарями аллеях; о трубке и стаканчике бренди, о заседаниях Общества в свете мерцающих свечей и дьяволе, снующем в тени, потому что все эти мелочи дарили безопасность. В соленом, выжженном солнцем мире Мартин чувствовал себя беззащитным и потерянным мотыльком, исступленно летящим на свет.
Прошло больше часа, но горизонт был чист. Скучнее погони не придумаешь. Мартин спустился на нижнюю палубу и набрел на камбуз, где человек, разбудивший его ночью – Гримзли, – трудился у печи. Рядом, на маленьком столике, лежали нарезанные овощи и вяленое мясо. Должно быть, запасы пополнили в Кордове, так что еда будет свежей на протяжении всего путешествия. Издалека доносилось кудахтанье кур, и вонь скотины – две свиньи и коза – смешивалась в воздухе с приятным запахом готового мяса и кофе.
Гримзли бросил взгляд через плечо.
– Его Высочество соизволило встать.
– Я голоден. Подайте мне еды.
– Вы пропустили кормежку, остались только галеты и ломтик свинины. – Гримзли бросил их на тарелку и толкнул ее к Мартину. – Уж извините, если ждали другого мяса. Есть племена пигмеев в Тихом океане, которые могут вам с этим помочь.
– Я не каннибал.
– Конечно, нет, Ваше Высочество. Вы лишь сидите с ними за одним столом. Разве кто делает выводы?
Мартин подавил вспыхнувший гнев.
– Кофе.
Гримзли указал подбородком на чайник, затем отвернулся и продолжил свою работу.
– Негодяй.
Мартин отнес скудный завтрак в кают-компанию по соседству, единственным посетителем которой был Галли, развалившийся как лорд у переборки и выковыривавший ногтем остатки еды из зубов. Завидев Мартина, он подмигнул и изобразил вызывающую отвращение улыбку.
– Слышал, скоро будет весело. Какой-то корабль преследует нас, будто голодная акула. Если дело дойдет до битвы, держитесь рядом. Должен же я отрабатывать свое жалованье.
– Битвы не будет. Наш капитан – мастер своего дела.
На самом деле Мартин понятия не имел, правда ли это, но произнесенные слова ободряли.
– Значит, вчера вечером он выпытывал ваши секреты?
– Откуда вы знаете, что мы с ним разговаривали?
– Я ведь обеспечиваю вашу защиту, разве не так? И знать, где вы и что задумали, – моя обязанность, мистер Данвуд.
Мартин провел ладонью по лицу.
– Я сказал лишь то, что ему следует знать. Он не получит никакой выгоды, предав мое доверие.
– Может, так, а может, и нет. – Мистер Галли надкусил галету и продолжил не успев прожевать. – У нашего капитана тоже есть секреты.
– Что бы это значило?
– В трюме заперт человек. Стенал всю ночь напролет.
Мартин улыбнулся, наслаждаясь выпавшим шансом продемонстрировать превосходство над гадким спутником.
– Иногда вы ведете себя как ребенок, мистер Галли. Это даже очаровательно. Ни для кого не секрет, зачем с нами едет этот человек. Он – Пир.
Нечто похожее на разумную мысль мелькнуло в глазах Галли.
– Он? Но он – ничто. И никто.
– В кои-то веки я с вами согласен. Странные эти люди, прихожане Церкви Погребенных. Опекают ничтожеств или, по крайней мере, утверждают, что опекают. Пир для них – высшее проявление любви, а Сатана – невзыскательный едок. Даже нищего достаточно.
Мистер Галли обдумывал услышанное.
Довольный Мартин пил кофе в тишине и покое.

* * *

Последнее заседание лондонского отделения Общества Горящих Свечей являлось одним из знаменательнейших моментов в жизни Мартина. По обыкновению, шестеро джентльменов собрались в клубе «Пегая кобыла» и удалились в приватную комнату, обставленную согласно их требованиям: отполированный до блеска стол и пятьдесят свечей, расставленных кучками по всей комнате. За распахнутыми шторами виднелись улицы ночного Лондона. Служащий клуба развесил пальто и парики и немедленно удалился; однако его можно было вызвать обратно, если возникала необходимость. На сервировочном столике в углу стоял графин с бренди, и мистер Данвуд – будучи в свои двадцать четыре года самым молодым членом – взял на себя обязанность наполнить бокалы всех присутствующих. Как только раскурились трубки, разговор оживился.
Общество Горящих Свечей собиралось два раза в месяц, и на каждом собрании избранный Обществом член был обязан поведать собратьям историю о том, как он способствовал распространению идей Сатаны в обществе. Зачастую в этих историях рассказчики подвергались всевозможным опасностям; да, в них проскальзывали и случайные преувеличения, но это, безусловно, являлось результатом чрезмерной увлеченности процессом. Атмосфера собраний была неизменно дружеской и теплой, за годы встреч мужчины достигли семейной сплоченности.
Какое-то время разговору позволяли идти своим чередом, пока мистер Бенсон не привлек общее внимание легким покашливанием.
Сердце Мартина забилось чаще, и он взглянул на стакан с бренди в руке, чтобы удостовериться, не дрожит ли она. Жидкость в стакане оставалась спокойной.
– Джентльмены, – начал мистер Бенсон. – Боюсь, сегодня нам придется отказаться от рассказов. Я разделяю ваше разочарование.
Разделять, собственно, было нечего. В тот вечер подошла очередь мистера Уизерса, а выслушивать его истории – сродни пытке. События были захватывающими, но говорил он без эмоций и пауз, словно читал обзор рынка турецкого инжира. Все, что могло отсрочить подобное испытание, приветствовалось с энтузиазмом.
– Во время последней встречи мистер Данвуд удивил всех нас чудесной историей о посещении Церкви Погребенных. Дружба, завязавшаяся между ним и мисс Элис Кобб, способствовала обмену письмами между мной и ее отцом, Абелем Коббом, Лондонским Жрецом Каннибалов. В результате чего – на самом деле, благодаря вашей инициативе, мистер Данвуд, – впервые за последние двести лет, прошедшие со времени приобретения нами Свитка Дамокла, Обществу Горящих Свечей представилась великолепнейшая возможность.
– Точно, точно, – пронеслось по комнате, и все подняли бокалы.
– Я бы сказал, уникальная, – добавил кто-то из членов, и в ответ послышался одобрительный шепот.
Подняв бокал, Мартин застенчиво улыбнулся:
– Благодарю вас, джентльмены. Всё во славу Пылающего Принца.
– Я обязательно расскажу Ему о вас, – заверил Мартина мистер Бенсон. – Обещаю.
Мартин ухмыльнулся. Мистер Гривз, представительный мужчина средних лет, сидевший справа, похлопал его по плечу:
– Знаю, Данвуд, вы и сами желаете отправиться в путешествие. Потому очень рад, что вы приняли верное решение.
– Я уступаю авторитету мистера Бенсона и полагаюсь на его опыт многолетней службы Обществу. Если кто из присутствующих и заслужил честь стать первым членом Общества Горящих Свечей, ступившим на берег Ада, так это он. – Дождавшись, пока утихнет утомительное ответное согласие, он продолжил: – Я боюсь лишь одного: путешествие может оказаться опасным.
Мистер Бенсон беззаботно отмахнулся.
– Не стоит. К Церкви Погребенных я питаю не больше доверия, чем к южным пиратам. А потому нанял телохранителя в сопровождение. Говорят, он способный малый.
– Как его имя?
Выдержав паузу, Мистер Бенсон весело поинтересовался:
– Надеетесь услышать знакомое имя, мистер Данвуд? Неужели вы так нетребовательны к своему окружению?
Мартин издал смешок, который вполне мог сойти за искренний. Нынче ложь с легкостью срывается с языка.
– Исключено. Но если с вами что-нибудь случится, я бы хотел знать, на кого возложить вину.
– Риск – неотъемлемая составляющая жизни Общества. Мы все это знаем. Если я погибну, исполняя долг, то, надеюсь, Общество не приостановит деятельность. Тем не менее если вам угодно, то человека зовут Руфус Галли, и, как мне сообщили, он обитает в доках Уайтчепела. Форму возмездия придумайте сами. А теперь, если с этим вопросом покончено, я предлагаю перейти к личности мисс Элисс Кобб.
Мартин поджал губы, не в силах скрыть недовольство. Пристальный взгляд десятка глаз остро ощущался кожей.
– Чем вызван ваш интерес?
– Я понимаю, что вам неловко об этом говорить, Мартин, и заранее прошу прощения.
Неожиданное опущение формальностей застало его врасплох, и слова отозвались в душе благосклонностью к мистеру Бенсону и всем присутствующим. Лучшей семьи и пожелать нельзя, так что Мартин гордился годами, проведенными с ними плечом к плечу, строя дьявольские козни.
– Я знаю, что вы питаете к ней особые чувства, – продолжил Бенсон. – Общество всегда чествовало страстные увлечения. Если на то пошло, Пылающий Принц сгорал не только от огня.
Кто-то сказал:
– Точно, точно.
Мартин понимающе кивнул.
– Было бы нелишним напомнить вам об опасности. Мисс Кобб, какой бы очаровательной она ни была, – дочь Жреца Каннибала, и в силу этого преследует совершенно иные цели. Мы преклоняем колено перед одним Господином, но чтим его по-разному. Я отправляюсь в путешествие вместо вас не только потому, что имею определенное положение в Обществе, и не только потому, что вы слишком молоды, но и потому, что знаю: меня не собьют с пути желания сердца. Вы понимаете?
Мартин кивнул, и испытанная минутой ранее благосклонность испарилась.
– Понимаю.
Мистер Бенсон указал на свой пустой стакан.
– Я хочу предложить тост. Пожалуйста, если вам не трудно.
– Конечно. – Мартин встал и направился к графину.
Мистер Бенсон обратился к собравшимся:
– Все мы преследуем свою, частную цель в этом путешествии, но, если каждый пообещает пройти через него с честью и достоинством, трудностей возникнуть не должно. Пираты хотят наполнить трюм лотосами, чтобы беспрепятственно заплывать в Темные Воды и торговать с поселениями на границе Ада. Там же, на границе, Жрец Каннибалов желает устроить Пир и выманить к столу самого Сатану. Признаюсь, я очень надеюсь, что он добьется своего. И не могу представить большей чести, чем лично присутствовать за этим столом. Конечно, цель есть и у меня.
Он дождался, пока Мартин закончил наполнять стаканы, получил напиток и поднял его. Остальные последовали его примеру.
– Я раздобуду для Общества атлас Ада, – сказал мистер Бенсон. – Я раздобуду то, с помощью чего нам удастся узреть истинное лицо нашего Господина.
– За ваш успех, сэр, – сказал мистер Гривз. – И за Общество Горящих Свечей.
– Точно, точно, – раздался хор голосов, и все, кроме Мартина, осушили стаканы.
Мистер Бенсон расплылся в улыбке:
– Слава Сата…
Горло сжалось, оборвав его на полуслове. Он озадаченно приложил руку к шее. Остальные присутствующие зашипели и закашлялись, затем в комнате повисла гробовая тишина. Кожа побагровела, кровь хлынула из носов и глаз. Их лица стали похожи на священные маски.
Мартин опрокинул свой стакан. Бренди выплеснулось на стол и побежало к краю столешницы. Встретившись взглядом с выпученными глазами мистера Бенсона, Мартин наблюдал, как в них угасает свет, и произнес:
– Слава Сатане.

3. Жрец Каннибалов

Неделя выдалась без происшествий. Тропическое солнце одарило Мартина загаром. По вечерам он ужинал за капитанским столом, но в долгие дневные часы старался держаться от всех подальше. Тревога просыпалась, лишь когда матрос направлял подзорную трубу на горизонт позади корабля, напоминая о погоне. Капитан Туссен предположил, что корабль преследователей начинен припасами для продолжительных набегов, в то время как «Стол Мясника» нес в трюме один лотос и несчастного мистера Тикетта, поэтому резво бежал по волнам. Держать дистанцию не составляло труда.
Первым судном, которое Мартин наконец смог увидеть, была колониальная шхуна под названием «Пуританин», чей союзный флаг трепетал на южном ветру.
Мартин перегнулся через борт, пытаясь разглядеть стоящих на палубе. От близости Элис бурлила кровь, и, если бы ему сказали, что быстрее всего до нее добраться вплавь, он бы в ту же секунду прыгнул за борт. Мысль о том, чтобы рискнуть, почти перешла в действие, но тут Мартин ощутил руку на своем плече и на мгновение испугался, что успел перекинуть ногу через перила.
– Подойдем через пару часов, – сказал капитан Туссен. – Она ждет вас.
– Пару часов?
Корабль находился так близко, что в слова капитана верилось с трудом.
– Так точно. Не верьте глазам, полагайтесь на ветер. И не волнуйтесь, мы встретимся до захода солнца. Подкрепление прибыло как никогда кстати.
Туссен посмотрел через плечо туда, где на горизонте, подобно соринке в глазу, маячил другой корабль.
Мартин проследил за его взглядом.
– Они не станут нападать на два корабля, верно? На такое способны только безумцы.
Туссен искоса взглянул на него.
– Вам давно стоило привыкнуть к безумию, мистер Данвуд. Не бойтесь. Они слишком далеко, так что, скорее всего, успеем переправиться, прежде чем нас нагонят.
– Но ведь «Пуританин» останется здесь. Что будет с ним?
– Это уже не моя забота. Если капитан не глуп, у него есть шанс.
В расстроенных чувствах Мартин удалился в каюту в надежде скоротать время, обдумывая детали своего задания. Как бы он ни ждал встречи с Элис, как бы ни предвкушал волнение от перехода в Темные Воды, он с сожалением прощался с неделей спокойного плавания. Раскаты волн и грохот воды о корпус корабля стали привычным убаюкивающим аккомпанементом. Теперь он воображал себя настоящим морским волком.
Мартин открыл саквояж, достал сверток промасленной ткани и положил рядом с собой. Нервный трепет охватил тело, и, чтобы взять себя в руки, потребовалось несколько секунд. Он развернул ткань, явив взгляду черные, вытянутые ресницы фитилей на трех длинных грубоватых свечах тускло-желтого цвета, которые больше походили на восковые наросты, чем на слепленные человеком предметы. Не стоило их доставать – от них, как и от дремлющего внизу лотоса, зависел успех миссии. Чтобы уберечься от коварной случайности, Мартин взял все три свечи из хранилища Общества, но и этого казалось мало.
Дверь отворилась, и Мартин испуганно подскочил, несмотря на то, что все на борту знали, какие предметы лежат в его сумке.
В двери стоял Толстяк Галли и разглядывал его с неприкрытым интересом.
– Это они? Свечи призыва?
Мартин осторожно завернул свечи в ткань, раздосадованный тем, что Галли запятнал их своим взглядом.
– Да, это они.
– Безобразные, однако.
Мартин сунул сверток обратно в саквояж, а саквояж спрятал под койку.
– У них одно предназначение, мистер Галли, и оно далеко от эстетики. К чему так беспардонно врываться в мою каюту?
– Мы почти подошли. Уже можно до них докричаться.
Мартина охватило радостное волнение. Но вторжения это не оправдывало.
– Спасибо. Я сейчас поднимусь. Вы можете идти.
Вместо этого мистер Галли вошел внутрь и прикрыл за собой дверь. Каюту в лучшем случае можно было назвать тесной, а с новым зловонным присутствием она становилась угнетающе крошечной.
– Пора нам поговорить начистоту, мистер Данвуд. Я собирался подождать до завтра, но за нами гонится другой корабль, и более подходящего случая может не представиться.
Мартин нервно переступил с ноги на ногу.
– Почему бы нам не подняться и…
– Мы останемся здесь, мистер Данвуд, где никто нас не потревожит, согласны?
Галли склонился впритык, и теперь, чтобы уйти, Мартину потребовалось бы оттолкнуть мужчину, чего делать не хотелось.
– Будь по-вашему, мистер Галли. О чем вы хотели поговорить?
– Это касается вашей дамы, сэр. Мисс Кобб. Хочу, чтобы вы устроили нам встречу.
Раздражение и испуг вспыхнули в груди.
– Вам не о чем разговаривать с мисс Кобб.
– Ошибаетесь.
– И какое у вас к ней дело? От Общества? Общество дало вам какие-то указания?
Мартин не мог скрыть досады, и мистер Галли открыто этим наслаждался.
– Нет, Общество тут ни при чем, мистер Данвуд. А даже если и при чем, вы ведь обо всем позаботились, не так ли? Что бы они мне ни говорили, больше не имеет значения. Нет, встреча нужна лично мне. Славному старине Галли. Есть кое-что, о чем я хочу попросить вашу драгоценную леди, и вы сделаете все, чтобы у меня это получилось.
– Вы сошли с ума. Я ни за что не стану вам помогать.
– Станете, сэр.
Мартин попытался встать, но Галли грубо толкнул его обратно на койку, отчего она раскачалась и едва не совершила полный оборот. Пока Мартин пытался удержать равновесие, Галли схватил его за горло и сжал пальцы. Ужас захлестнул Мартина; он впился в толстые предплечья, но был слишком слаб, поэтому лишь сжимал с силой, с которой обычно приветственно сжимают руки желанного друга.
– А теперь слушай сюда, благородный выродок. Не стоит тебе дергаться. Я знаю о тебе все, что можно знать. Делай, как скажу, или Жрец Каннибалов узнает о твоих видах на дочурку. Он ведь самый главный, я прав? Вот он обрадуется, узнав об изменениях в Обществе и о том, что щенок, ответственный за них, трахает дочь у него под носом. Тебя протащат под килем или еще чего похуже. Делай, как говорю, или умрешь до захода солнца.
– Сукин… сын…
Мартин не мог дышать. Лицо покраснело.
Мистер Галли оскалился.
– Вы что же, сомневаетесь в моей родословной, мистер Данвуд? Меня еще никто так не оскорблял. Что мне теперь с вами делать? – Он слегка ослабил хватку, позволив Мартину сделать короткий вдох.
– Вы перешли все границы, Галли. Я заплатил вам за свою защиту. Вы даже не представляете…
Галли оборвал поток слов, снова сжав пальцы.
– Ты – никто. И всегда был никем. Это ваше общество – кучка сморщенных стариков, которые рассказывают друг другу скучные истории, потому что больше нет никого, кто желал бы их слушать. Опасности в вас всех не больше, чем в выводке котят.
Мартин почувствовал острую боль в паху – Галли проткнул лезвием ножа брюки и прижал его к пульсирующей артерии.
– Ты никому не расскажешь о нашей беседе. И сделаешь так, как я скажу. Быстро и незаметно. Ты понял меня?
Хватка ослабла.
– Вы собираетесь навредить…
– Ты понял?
– Я понял.
После этого Галли отпустил его и распрямился; Мартин свалился на пол и, закашлявшись, свернулся калачиком. Ритм океана, несколько минут назад приносивший покой, теперь грозил выманить съеденный завтрак.
Прежде чем Мартин позволил гневу вскипеть, мистер Галли обернулся и сказал:
– Я знаю, что сегодня вечером вы проведете свой маленький ритуал, так что времени осталось мало. Устройте встречу до того, как это случится.
– Может, мне стоит избавиться от вас, как только мы туда доберемся, – выпалил Мартин и хотя тут же пожалел о сказанном, все же испытал огромное удовлетворение.
– Почему бы и нет? Кто заступится за такого негодяя, как я? Но позвольте мне кое-что сказать вам, мистер Данвуд. Если бы ваши друзья из Общества Горящих Свечей были так уверены в том, что корабль безопасен, мы бы с вами распрощались, как только я передал бы вас под опеку капитана Туссена. Но этого не случилось. Стоит вам выполнить свои обязанности, и капитану от вас никакой пользы. Разве вам это не приходило в голову?
Мартин покачал головой:
– У нас уговор. Я даже заплатил за его выполнение.
– А вы щедро вкладываетесь в свои «соглашения», не так ли? Совсем как мистер Бенсон.
Мартин молчал.
– Как только мы войдем в Темные Воды, ничего не помешает капитану сбросить ваше тело за борт. То есть ничего, кроме меня. И Общество это понимало. Поэтому Бенсон заплатил мне за все путешествие. Так что избавляйтесь, мистер Данвуд, если вам так хочется, но будьте готовы встретиться со мной в глотке акулы. А пока делайте то, что говорю, и все будет как нельзя лучше. Так, как вам угодно.
Дверь закрылась. Мартин дрожал на полу.

* * *

Ближе к вечеру «Стол Мясника» и «Пуританин» встретились в спокойных водах залива, свернули паруса и спустили на воду шлюпки. Подготовка началась: все запасы и персонал шхуны переправлялись на пиратское судно. Капитан Туссен стоял в компании мистера Ху и Толстяка Галли на кормовой палубе, куда прибыл Абель Кобб, Жрец Каннибалов, в сопровождении телохранителя-солдата, уроженца Вирджинии по имени Рэндалл Мейджор. Абель Кобб оказался джентльменом в летах, с густыми седыми усами; его округлый живот свидетельствовал о достатке, а белые накрахмаленные одежды отличались безупречным кроем. Можно подумать, на корабль он поднялся прямиком из частного клуба, а не провел целую неделю в море.
Кобб принял руку капитана Туссена и холодно пожал ее. При других обстоятельствах они бы пожелали друг другу быть вздернутым на виселице. Затем Жрец повернулся к Мартину и приветствовал его с неподдельной теплотой.
– Мистер Данвуд, почту за честь разделить Пир с членом Общества Горящих Свечей. Кажется, подобного не случалось уже более пятидесяти лет.
– Кажется, именно столько прошло с последнего приглашения, – парировал Мартин, и мужчины обменялись ухмылками.
По правде говоря, хоть два объединения и служили одному хозяину, некоторые различия доктрин порождали соперничество, и кровопролитие этому соперничеству было не чуждо.
Капитан Туссен вмешался:
– Судя по всему, присутствие мистера Данвуда вас ничуть не удивляет, в то время как я ожидал увидеть старого Бенсона. Предпочитаю быть в курсе дел, мистер Кобб.
Абель снисходительно улыбнулся.
– Вам не о чем беспокоиться, уверяю вас. Мистер Бенсон уведомил о своей болезни заранее. А вас… Скажем так: вас найти сложнее.
– И все же вы нашли, – ответил Туссен, но развивать тему не стал. – Довольно любезностей. Займемся делом.
– К чему спешить? У нас полно времени.
– Мистер Кобб, за нами погоня.
Абель Кобб всмотрелся в горизонт через плечо Туссена и не увидел в спокойной заводи ни души.
– Им до нас около дня пути, но командует кораблем уже не капитан. Не стоит совершать ошибку и оставаться в заливе дольше положенного. Предлагаю спуститься вниз. Я покажу, что мы для вас приготовили.
Капитан и мистер Кобб, а вместе с ними мистер Ху и Вирджинец удалились. Мартин и Галли задержались на палубе. День выдался жарким, солнце яркими осколками отражалось в волнах. Они наблюдали за тем, как мистер Джонс распоряжался поступавшими грузами, большей частью которых были редкие продукты, специи и животные, предназначенные для Пира на берегу Ада. Наконец Мартин получил то, чего так долго ждал: под ярким солнцем, в скачущей по волнам шлюпке с шестью гребцами, она сверкала драгоценным камнем.
Через нескончаемо долгую минуту Элис Кобб в строгом черном платье и с собранными в пучок волосами ступила на борт «Мясника». Она грациозно скользила по переполненной людьми палубе и выделялась из окружения так же, как соловей на скотобойне. Ни одна голова не повернулась ей вслед; каждый на судне занимался своим делом, и Мартин поразился, насколько должен быть силен страх матросов, раз им под силу подавить инстинкты. По лестнице она поднялась на кормовую палубу и подошла к нему, сияя лучезарной улыбкой и рдеющим от солнца румянцем. Все неудобства, злодеяния и унизительные выпады случились с Мартином не зря – они были не более чем прелюдией, за которой его ждала награда, переполняющая сердце счастьем.
– Элис, – произнес он, каждой клеточкой тела стремясь к ней и в то же время заставляя себя не подчиняться импульсу.
Никто не заглядывался, но он знал: краем глаза за ней следили все.
– Мистер Данвуд. – Стоя спиной к матросам, Элис могла свободно выразить свое счастье. – Рада снова вас видеть.
Взглянув на мистера Галли, она спросила:
– А это кто такой?
– Руфус Галли. Он сопровождает меня в путешествии.
Она взглянула на низкорослого мужчину и изогнула бровь.
– Надеюсь, не до самого конца.
Галли сделал шаг вперед и неуклюже поклонился.
– До победного, мисс Кобб. Мартин – мой ближайший друг. Не так ли, Мартин?
Мартин напрягся.
– Мистера Галли наняло Общество для моей защиты.
– Защиты? Неужели от нас?
Мартин покачал головой.
– Конечно же, не…
– Ото всех, – перебил его Галли и расплылся в беззубой улыбке. – Никто не знает, что нас ждет в Темных Водах. К тому же вы можете проголодаться.
Элис ухмыльнулась в ответ. Маска притворной сердечности сошла с ее лица.
– Я ценю прямоту. Даже если нам захочется перекусить, мы скорее обратимся к более мясистому варианту. Каким бы прогорклым он ни был.
Галли, к ужасу Мартина, бесстыдно захихикал, будто в ответ на кокетство.
Но Элис уже забыла про него и снова обратилась к Мартину:
– Я бы с радостью побеседовала с вами, но нам еще многое предстоит сделать. Увидимся за обедом.
Она вежливо кивнула, задержала на Мартине взгляд на восхитительное мгновение дольше положенного, затем отвернулась и пошла прочь.
Не успела она пройти и пары шагов, как мистер Галли повернулся к Мартину и холодно на него взглянул.
– Не испытывайте мое терпение, сэр.
– Мисс Кобб. Пожалуйста, постойте! – покраснев, крикнул Мартин.
Она остановилась и обернулась.
– У мистера Галли есть к вам дело, которое он хотел бы обсудить.
– Неужели. – Выражение ее лица было трудно прочесть. – Выкладывайте, коротышка.
Галли снова усмехнулся, но сохранил самообладание.
– Только в частном порядке, если позволите.
– Если думаете, что я соглашусь запереться с вами в комнате, вы сошли с ума.
– Мы можем поговорить и здесь. Если мистер Данвуд оставит нас на минуту.
Его слова прозвучали приказом. У Мартина закружилась голова. Он пытался сообразить, сможет ли застать Галли врасплох и бросить его за борт. Если получится не сразу, матросы придут на помощь. Но успех подобного фокуса был маловероятен, и, более того, все может закончиться тем, что его собственные кишки вывалятся на палубу и поджарятся под палящим солнцем. Или еще хуже: эта участь постигнет Элис.
– Не задерживайте мисс Кобб, – проглотив свой гнев, ответил Мартин, а затем отошел к перилам и отвернулся.
С кормы виднелись полные жизни палубы «Пуританина». Движение между кораблями замедлилось. Юго-восток был чист: преследователи так и не появились. Возможно, бросили погоню.
Скорее всего, ему не удастся побыть с Элис наедине до перехода, но утешением служило обещание встречи после. Через несколько дней они поженятся. Если повезет, то с благословения ее отца, но, конечно, они легко обойдутся и без него. Несомненно, у Абеля Кобба не найдется причин отказать Мартину, даже учитывая расхождение во взглядах. Ритуал, который пройдет за ужином, пресечет все возражения на корню. Пускай Жрец считает Общество Горящих Свечей беззубым сборищем сказителей; как только Мартин приступит к работе со свечой призыва, он быстро изменит его мнение.
– Мы закончили, мистер Данвуд. – Галли оказался рядом.
Мартин вовремя обернулся, чтобы увидеть, как Элис удалялась по переполненной палубе, а затем исчезла в глубинах «Стола Мясника». На прощание она не удостоила его даже взглядом. Мартин схватил Толстяка за плечо и встряхнул.
– Если вы угрожали ей, я убью вас!
– Уберите руку. Ничего подобного я не делал. Лишь попросил место за столом.
Мартину потребовалось несколько мгновений, чтобы понять услышанное.
– Место за… Вы имеете в виду сегодняшний ужин? Это полнейший абсурд.
– Нет, не сегодняшний. А тот, что будет позже.
Мир завертелся. Галли говорил о Пире. Даже в обычных обстоятельствах приглашение на это событие получали лишь избранные, а за пределами сатанистских кругов и вовсе мало кто знал о существовании подобного мероприятия. Сама мысль о том, что какой-то нечестивец из сточной канавы может заслужить приглашение бахвальством, оскорбляла сущность Мартина.
– У вас даже нет подходящей одежды, – вот и все, что он смог выдавить в ответ.
– Не думаю, что это проблема. – Галли похлопал своего нанимателя по руке. – А теперь давайте спустимся вниз и займемся приготовлениями, мистер Данвуд. Вы исполнили мою просьбу, и теперь тому, кто рискнет перейти вам дорогу, поможет только Бог.
На секунду он задумался, а затем подмигнул и добавил:
– Бог, ну, или кто там у вас.

* * *

В пятидесяти лигах к юго-востоку то, что стало с Бонни Мунго, бродило по палубам «Возмездия» и прикидывало, как быстро удастся настигнуть «Стол Мясника». От прежнего капитана остался трепещущий обрывок мысли. В теле, когда-то принадлежащем человеку, было переломано и растянуто все, чтобы вместить Ангела-падальщика. Кости на лице раскрылись и раздвинулись, чтобы Падальщик не испытывал никакого стеснения. Плоть распухла и почернела; время от времени капли запекшейся крови вырывались наружу и маслянистыми струйками стекали по лицу. Когда капитан отдавал приказы команде, его шотландский говор, проталкиваясь через искаженные связки, создавал звук, которого матросы боялись и которому не смели противиться.
Как только команда покорилась захватчикам, три других Падальщика оставили своих носителей и залезли на мачты, чтобы развеваться на фоне неба черными силуэтами; время от времени они спускались, чтобы полакомиться одним из распростертых тел с банкетного стола, в который превратилась палуба. От команды оставили самое необходимое – остальные пошли на корм.
Бонни Мунго сохранил ту часть себя, что помнила Шотландию и то, как он стоял на вершине прибрежного утеса и наблюдал за кораблями, покидающими остров из холодного камня ради приключений под чужеземным солнцем. Он вспомнил, как все детство подворовывал в магазинах, устраивал засады проезжающим экипажам и помогал пижонам избавиться от кошельков с монетами, отягощавших ремни. Как провел в тюрьмах годы, избегал петли палача, чтобы наконец пробраться на борт корабля и найти на нем единомышленников, таких же кровожадных юнцов, что и он сам. Он прорубал, выбивал и покупал себе признание, капитанство, уважение и страх команды, а также дом в тысяче километрах от покрытых туманом скал Шотландии – в той части света, где дьявольский глаз солнца ковал горячий песок и шум испанских портов. Бонни Мунго сохранил ту часть себя, что помнила все это, а также ту, что снабжала ангельского таракана, рвущего тело как куртку не по размеру, необходимыми знаниями: о том, сколько людей потребуется для управления кораблем и в какую сторону следовать за добычей. После того как все закончится, вместе с оставшейся командой Бонни Мунго превратится в баланду.
Запах лотоса увлекал корабль за собой по волнам. Они подбирались все ближе, но лоскуток сознания, которым был Бонни Мунго, знал, что этого недостаточно. А раз знал он, знал и Падальщик.
Произнесенное Падальщиком слово раскололо челюсть носителя, и он воспринял боль как любопытство. Услышав слово, другой Падальщик взлетел со своего насеста, вскинул против солнца массу черных перьев и стремительно рухнул в воду, падая на глубину подобно трупу, обвешанному камнями. Черный клубок перьев спешно погружался, пока не оказался вне досягаемости света, сгинув в черной холодной бездне. Но давление толщи воды не остановило погружение. Падальщик выхватил глазами из темноты движущиеся горы плоти.
Выбрав хозяина, он разорвал тушу и втиснулся внутрь, наполняя чудовище своим святым духом. Кожа пошла трещинами, а затем, волоча за собой стройный ряд щупалец и сверкая красными глазами-блюдцами от голода, чудовище устремилось вперед с новообретенным намерением.

* * *

– Так что за погоня? – спросил Абель Кобб, следуя за капитаном Туссеном по тесным коридорам.
Они подошли к лестнице, ведущей в трюм. Не останавливаясь, Туссен заговорил через плечо.
– Судя по всему, нас преследует Ангел-падальщик. Может, и не один.
Кобб никак не отреагировал на эти слова.
– Полагаю, этого следовало ждать. Выслеживают лотос, разумеется.
– Разумеется.
В трюме, освещенном фонарями, кипела бурная деятельность: матросы наполняли кладовые мясом, специями и овощами, предназначенными для Пира и короткого обратного пути в колонию, после которого все распрощаются друг с другом. Дальше, ближе к корме, располагались каюты, выстроенные плотниками для Абеля и его свиты. Душистый запах обработанного дерева наполнял ноздри. Абель заглянул в свои покои и презрительно фыркнул.
– Едва ли пригодные для пребывания.
– Вы всегда можете остаться на палубе. Решайте сами.
Кобб повернулся к нему:
– Хочу увидеть беглеца.
Туссен указал рукой вглубь коридора – туда, где не висело ни одного фонаря и царила пучина тьмы.
Кобб колебался.
– Не время нервничать, – произнес Туссен и улыбнулся.
Они молча двинулись вперед. Через шесть метров коридор заканчивался запертой дверью. У двери звуки затихли – казалось, погрузочная суматоха осталась далеко позади, а от близкого холода воды стыла кровь. Капитан указал на дверь.
– Он внутри, мистер Кобб. Желаете зайти?
Кобб кивнул и принял протянутый дверной ключ. Туссен не мог избавиться от ощущения, что принимает приказы на борту собственного корабля. Абель Кобб принадлежал к типу людей, которые облачают жизнь во власть подобно тому, как люди облачаются в одежду.
Дверь распахнулась, сжавшаяся в комок на полу фигура подняла лицо к мутному свету, и они узнали в ней Томаса Тикетта. Он моргнул и прикрыл глаза рукой.
– Что? Кто это?
Тело Кобба раздулось от глубокого вздоха.
– Наконец-то я тебя отыскал.
Тикетт замер, распознав голос, затем отполз в самый темный угол камеры.
– Нет.
Абель Кобб опустился на колени и заговорил мягким добрым голосом:
– Ты – счастливейший из людей. Не отказывайся от подобной чести.
– НЕТ! 
Кобб попятился из комнаты и захлопнул дверь. Рыдания Тикетта утихли, как только Туссен запер дверь, но успели ударить в самую мякоть сердца, поэтому потребовалось несколько мгновений, чтобы капитан заставил себя ожесточиться. Он передал ключ Коббу, знаменуя передачу опеки над заключенным.
– Вам его жаль, – заметил Кобб.
Капитан Туссен распрямился и зашагал по коридору, не удостоив Жреца и взглядом.
– Его судьба меня никоим образом не касается.
– До меня дошли слухи, что вы достаточно сентиментальный человек, – добавил Кобб, следуя за ним. – Но я не был уверен, стоит ли им верить.
– Сентиментальности не место в плавании, мистер Кобб. Как и доверию. Будьте осторожны со слухами.
– Ах, значит, все эти истории о вас с капитаном Тегелем – ложь, призванная уничтожить репутацию. Должен сказать, я очень рад это узнать. А также рад, что никакие сантименты не испортят Пир.
Они подошли к двери каюты Кобба. Капитан Туссен остановился.
– Я не стану пировать с вами.
Кобб улыбнулся в усы. В улыбке не было ни капли тепла.
– Я думал, людям вашего сорта претят предрассудки. Неужели вас воротит от одной мысли попробовать мясо человеческого животного? В конце концов, именно с этой целью он и был рожден. – Кобб окинул взглядом крепкую фигуру капитана, будто присматривался к куску говядины. – Уверяю, ему до вас как свинье до собаки.
В груди вспыхнул знакомый жар. Он тихо потрескивал с тех пор, как Жрец ступил на борт. Туссен ждал, что будет чувствовать неприязнь к этому человеку, и реальность не разочаровала. Если Кобб не оставит подстреканий, вскоре огонь вырвется из-под контроля.
– Не желаю иметь ничего общего с варварским пиршеством. Я не один из ваших сектантов.
– Сектантов, значит. Мы древнее всех сект. Древнее, чем Общество Горящих Свечей, и древнее, чем любая пресмыкающаяся тварь, в честь которой вы, гаитянские дикари, воздвигаете свои алтари. Мы следуем традициям. Ваш вид, может, и не испытывает к традициям ни капли уважения, но это не отменяет того факта, что они – фундамент цивилизации.
– Капитан.
– Простите?
– Вы будете обращаться ко мне «капитан», сэр. Вы находитесь на моем корабле и будете обращаться ко мне надлежащим образом. Не смейте приобщать меня или членов моей команды к своим жестоким практикам. А еще больше никогда не смейте упоминать имя Иосии Тегеля. Вы не заслужили этого. Слухи, дошедшие до вас, правдивы. Я любил его. И все еще люблю. Можете сколь угодно прыскать со смеху в носовой платок в кругу подхалимов, но стоит вам сделать это в моем присутствии, и вы узнаете, что значит пиратское наказание.
Абель Кобб рассеянно кивнул, словно обдумывал услышанное. Его глаза блестели в свете фонаря.
– Благодарю вас за откровенность. Позвольте отплатить той же монетой. Лишь хаос преступной жизни позволяет вам стоять над белыми людьми и отдавать им приказы. Ни одно судно Королевского флота не потерпит подобного расклада. Такого не примут даже колонисты, а они, как известно, одобряют прелюбодейства с дикарями. Мне нужен ваш корабль, капитан  Туссен, но вы мне не нужны. Надеюсь, вам хватит ума не забывать об этом.
Беверли Туссен улыбнулся:
– Мы наконец нашли общий язык. Хорошего дня, Жрец.
Он отвернулся и направился в свою каюту, чтобы утопить гнев в кружке рома. И в надежде на скорую встречу со стариной Тегелем, который ждал Туссена в Темных Водах, чтобы осуществить план, о котором они договорились много лет назад.
Туссен окинул взглядом пустое пространство трюма. Тесновато, но можно выбросить за борт парочку сатанистов, и тогда места будет достаточно.

* * *

Собрания Общества Горящих Свечей всегда были праздничным мероприятием, включавшим в себя распитие виски, укрепление братства и обмен молитвами к Сатане. Каждый член Общества был достоин звания джентльмена, поэтому Мартин Данвуд чувствовал себя совершенно не в своей тарелке, сидя за капитанским столом в окружении преступников и каннибалов.
Плотники сняли стены, чтобы добавить каюте простора. Занавески окна, выходящего на залив, были распахнуты, и в комнату залетал прохладный соленый бриз. Над водой сгущались сумерки, небо окрасилось в нежные цвета заката. По обе стороны стола расположились два канделябра, наполняя комнату теплым светом. Гримзли принялся убирать тарелки, а взамен принес и начал расставлять пачку листов, перо и чернильницу.
Тихий ужин прошел в узком кругу: Мартин, капитан Туссен, Элис и Абель Кобб. Мистер Галли, мистер Ху и мистер Мейджор обедали в кают-компании с остальной командой. Разговор за столом не клеился: Мартин чувствовал, как между капитаном Туссеном и мистером Коббом повисло напряжение, но был слишком увлечен присутствием Элис, чтобы всерьез задумываться над причинами. Элис вела себя вежливо и отстраненно, соблюдая все условности. Искушение улыбнуться украдкой или коснуться ее ноги под столом было велико, но он ему не поддался.
Как только Гримзли закончил и вышел из комнаты, все взгляды обратились к Мартину. Глубоко вздохнув, он достал из внутреннего кармана завернутые в ткань свечи и поставил одну из них в серебряный подсвечник. Сидящие за столом пристально наблюдали за каждым его действием.
– Какие жуткие, – сказала Элис.
Теперь, когда наконец пришло его время, Мартин занервничал. Но вместе с легким порывом ветерка до него донесся аромат духов Элис, навевая воспоминания о тайных ночах в Лондоне. Запах, наряду с размеренным покачиванием корабля и шумом волн, доносящимся из открытого окна, приятно пьянил, придавал движениям уверенность и успокаивал нервы.
– Джентльмены, мисс Кобб, я готов зажечь свечи призыва. Обычно сему действию предшествует история, но…
– Избавьте нас… – пробормотал Абель.
– …в связи с тем, что времени осталось мало, я откажусь от нее.
Мартин чиркнул спичкой. Запах горящего фосфора защекотал нос. Мерцающий красноватый отблеск лег на лица – казалось, по коже пробежала рябь. Мартин взглянул на Элис, но не смог прочесть выражение ее лица.
– Пока эта свеча выгорает, ее сестра в монастыре Черного Железа на границе Ада растет в ответ. Все это время я буду находиться в контакте с одним из монахов, живущих в монастыре. Мы договоримся о месте встречи. Очень важно, чтобы меня не прерывали. Все присутствующие должны хранить молчание во время сеанса.
Спичка зашипела в его руке, но он медлил, остро ощущая свою неопытность. Да, ему доводилось присутствовать при зажжении свечей призыва, но проводить ритуал самостоятельно – никогда. Внезапно в голове возникла мысль, что, если у него ничего не получится, путешествие пойдет насмарку. Он наверняка потеряет Элис и, возможно, жизнь.
Капитан Туссен наклонился вперед, и его пальцы заскользили по столу ближе к Мартину. Их руки не соприкоснулись, но расстояние казалось не таким уж огромным. Этот жест успокоил Мартина.
– Мы не нарушим тишину. Зажигай свечу, малец.
Мартин поднес пламя к фитилю, и свеча вспыхнула. Для удобства он разложил перед собой листы бумаги, затем опустил перо в чернильницу, осторожно постучав по нему пальцем, чтобы стряхнуть лишние капли, которые могли запятнать листы. Свеча призыва начала коптить, едкий шлейф выплывал в открытое окно. Абель Кобб отсел, прикрыв нос рукавом. По свече побежала струйка расплавленного воска.
Мартин закрыл глаза – важно было поддержать монаха в его слепоте – и заговорил.
– Меня зовут Мартин Данвуд, и я являюсь членом Общества Горящих Свечей. В соответствии с условиями Ковентрийского Ссоглашения, я обращаюсь к ордену Черного Железа с просьбой выйти на контакт.
Ответ пришел в то же мгновение. В сознании открылась лазейка, через которую Мартин с чудовищной скоростью выпал из собственной головы в темный туннель. Тело осталось далеко позади, но страх столкновения с землей оставался вполне реальным, и он осознал, что тянется руками, которых больше не было, чтобы ухватиться за край более несуществующей столешницы.
Ужас поглотил его. Неожиданно он поверил в то, что совершил ошибку, поклоняясь Сатане, что каждое обещание, данное Обществу, Церкви Погребенных и тысяче практикующих поклонение, являлось ложью. Все в итоге будут одурачены, всех поглотит бесконечная черная глотка, а его крохотная душа – не более чем крошка на великом пиршестве Пылающего Принца. Мартин хотел закричать, но от него не осталось ничего, что могло бы это сделать.

* * *

Вступая в орден Черного Железа, монахи дают обет темноты. Они – единственные из живущих на пограничной территории, кто пересекает границу Ада. После принятия обета головы монахов заключают в черные железные ящики до самой смерти. Они не испытывают потребности ни в пище, ни в воздухе. С ящиками на головах они способны войти в Ад, не подвергаясь его влиянию. Каждое пересечение границы – паломничество. Некоторые монахи идут в одиночестве, но чаще отправляются в Ад сцепленным шествием, а ведет их аборигенная тварь. Монахи Черного Железа – картографы Ада, и все их вылазки имеют научную цель.
Мартин ощутил стены железного ящика, сомкнувшегося вокруг головы. Он почуял вонь давно немытой кожи и набитого гниющими зубами рта. В сознании монаха он возник едва заметным призраком. Какое бы прозрение не снизошло на Мартина несколькими мгновениями ранее, он забыл его, ликуя от успеха. Ритуал свершился. Он попал в монастырь Черного Железа. Чего бы он ни отдал, чтобы монах снял железную клетку, – тогда Мартин увидел бы карты и схемы, которые, как он воображал, висят на стенах подобно иллюстрированным занавесям, а также стены из камня, вырытого из земли Ада, и свет, идущий не от солнца, а от пылающей в бессчетном количестве лиг от монастыря шкуры Сатаны.
Бессловесный толчок мысли влетел в Мартина – не столько приветствие, сколько признание присутствия, – и сбил его с толку. На мгновение он испытал тошноту. Сознание монаха дрогнуло, затем последовал второй толчок – смесь удивления и любопытства.
Ну, конечно! Монах ожидал мистера Бенсона. Мартин не смог удержать воспоминание о содеянном, и оно разлилось, вспыхнуло в мыслях монаха, словно горящее масло: лукавство за столом, отравленное бренди, члены Общества, угасающие в лужах собственной крови.
Мартин, преданный своей неопытностью, оробел. Не стоило делиться этим воспоминанием. А что, если монах прогонит его? Экспедиция будет обречена. Но древнее соглашение между Обществом Горящих Свечей и монастырем Черного Железа аннулировало любое совершенное преступление. Ритуал исполнялся должным образом, и у монаха не было иного выбора, кроме как соблюсти обязанности своей стороны.
Градусы широты и долготы клеймом отпечатались в мозгу Мартина. То были координаты места встречи в Темных Водах. Рука Мартина, освобожденная от сознательного контроля, нацарапала координаты на листе бумаги.
Затем пришел еще один толчок – это была просьба. Цена, положенная за сведения. На этот раз мысль явилась Мартину в виде слов, в виде предложения, построенного существом, забывшим, как работает язык.
Расскажи мне о солнечном свете. 
Тоска в голосе монаха наполнила Мартина знакомой грустью: надеждой на тепло и болью кожи, ждущей нежного прикосновения. Потребностью заполнить дыру, которая становилась все больше. Мартин наполнил разум монаха картиной восхода над ячменным полем. Летнее утро. Воздух полнится щебетанием птиц и роем сверкающих пылинок. Девушка, завидев его, улыбается. И в мире нет ничего прекраснее этой боли.

* * *

Свеча призыва погасла, и комната погрузилась в темноту. Мартин тяжело опустился на стол, слабо цепляясь пальцами за дерево и сдерживая выступившие на глазах слезы. Абель Кобб взял его за плечи и заставил распрямиться.
– Всё в порядке, мистер Данвуд, вы снова с нами.
Мартин уставился на координаты, записанные на бумаге, затем поднял взгляд на Элис.
– У меня получилось, – сказал он. – У меня получилось.
Капитан Туссен открыл дверь и крикнул в коридор:
– Мистер Джонс! Пора.

* * *

Волны становились все беспокойнее. «Стол Мясника» и «Пуританин» покачивались на них. Тяжелые облака спрятали луну и звезды, корабли казались плавающими в темноте канделябрами.
Ящик вынесли на главную палубу. Мистер Джонс и группа матросов, словно средневековые воины, расположились вокруг, держа наготове крюки и ножи, а Ху Чао Сян и Рэндалл Мейджор наблюдали за всем на расстоянии. Мистер Ху и мистер Джонс много лет плавали с капитаном – вместе они пиратствовали под командованием Тегеля и умели обращаться с лотосами. Для остальных все было в новинку. Страх, подобно туче мух, жужжал и вился вокруг ящика.
Татуированный человек без рубашки толкнул крышку и отскочил, взмахнув перед собой крюком, будто хотел отогнать африканскую кошку, выскочившую из джунглей. Но ничего не вылезло из ящика, и остальные осторожно посмеялись над устроенным представлением. Реакция отрезвила матроса, он снова сделал шаг вперед, втиснул железяку в щель и использовал ее как рычаг. Проделал то же самое еще дважды, и ящик развалился. Лотос распластался по палубе, как мертвое растение. Сужающийся к низу ствол, собранный и сморщенный у основания, провис и напоминал плоть старика, а блестящий пучок языков посерел и завял. Заморосил мелкий дождь, и бусины капель, покрывшие лотос, отражали золотой свет фонарей.
– Умер, – сказал матрос, с надеждой оглядываясь на мистера Ху.
– Не умер, – ответил мистер Джонс. – Заткните уши, ребята.
Он вынул из кармана восковые пробки и воткнул их в уши. Все вокруг последовали его примеру. Глухой рев океана превратился в далекий свист. Легкий стук дождя по палубе стих, бегая холодком по коже. Когда всё закончили, мистер Джонс обратился к матросу, открывшему ящик.
– Придется выманивать. Давай, растолкай его.
Пробки не пропускали его слов, поэтому он изобразил их жестом.
Под одобряющие крики толпы матрос снова приблизился к лотосу, медленно потянулся к сбившейся в кучу плоти, а затем, в самый последний момент, со всей храбростью бросился вперед и кольнул кожу твари заточенным крюком. Когда он отпрыгнул обратно в толпу, никто не засмеялся.
По телу твари пробежала волна судорог, и с этой дрожью жизни она распрямилась во весь двухметровый рост. Тело лотоса выглядело как помесь растения и животного – будто к стеблю тропической растительности крепились без какой-либо структуры или функции плотные суставы и шматы мяса. Пучок языков, несколькими мгновениями ранее свисавший с верхушки поникшим венком, стал извиваться. Матросы отступили на приличное расстояние; на их лицах читалось опасение.
Мистер Джонс не сдвинулся с места. Он взглянул на мистера Ху.
– Пусть запоет, мистер Джонс! – прокричал тот, и старик повиновался.
Кто-то вложил в руку мистера Джонса мясницкий нож. Он сделал шаг, охваченный волнением.
Пронзительный визг расщепляющегося дерева отозвался вибрацией внутри, за ним последовали крики, и палуба под ногами качнулась от могучей волны, посланной океаном. Мистер Джонс завалился, совершенно сбитый с толку. Нож вылетел из рук и отлетел к молчаливому лотосу.
– Какого…
Едва различимый в сотне метров из-за полотна дождя, «Пуританин» кренился на левый борт, а угол между мачтами и водной поверхностью составлял сорок пять градусов. Должно быть, что-то намеренно впуталось в канаты, и долгое время мистер Джонс мог различить только покачивающийся свет фонарей.
А потом он увидел глубоководное чудище – кальмара, обрывавшего огромными щупальцами паруса и реи. Люди соскальзывали с палубы в бурлящую воду. Кальмар парил в воздухе, и рассечения вдоль тела обнажали белые внутренности, будто им внутри не хватало места. Из ран торчали рваные черные перья. Щупальца раскинулись в воздухе, образуя омерзительный венец. Сверкающие глаза дымились под хлещущим дождем.
– Матерь Божья, – выпалил мистер Джонс, когда узнал в существе Ангела-падальщика. По ноге побежала теплая струя.
– Мистер Джонс! Живо! Будите его! – кричал мистер Ху, вцепившись в перила.
Его голос прорвался сквозь ревущий грохот и восковые пробки в ушах, чтобы напомнить старому моряку о долге. Мистер Джонс отыскал взглядом нож и пополз за ним. Ангел-падальщик пришел за лотосом. Сначала он с легкостью разорвет «Пуританина» на кусочки, затем примется за «Стол Мясника», чтобы поглотить лотос и отправить каждую живую душу на холодное дно.
Мистер Джонс схватил нож и, поднявшись, направился к твари. Палуба под ногами качнулась, и он с трудом удержался на ногах. Чья-то рука схватила его за плечо, и Рэндалл Мейджор закричал в самое ухо:
– Нет! Еще рано! Мы должны спасти их!
Мистер Мейджор приплыл на «Пуританине» и хорошо знал команду. Сочувствие довело его до безумия.
– Они покойники! – закричал в ответ мистер Джонс и дернул плечом, чтобы освободиться от хватки, а потом со всей силы вонзил нож в плоть лотоса. Она дернулась, отбросив старика назад. Из-под массы языков раздался звук, окропивший воздух подобно тому, как кровь окропляет ткань. Языки шевелились, извивались, трепетали. Все они синхронно говорили на семнадцати диалектах Ада, распевали Кровавые Гармонии и восхваляли Зверства Ангелов.
Рэндалл Мейджор неистовствовал. Он швырнул мистера Джонса на палубу, и восковая пробка вылетела у того из уха. Мистер Джонс принялся судорожно шарить пальцами, ища ее. Его рука дрожала, а единственный глаз наполнился слезами. Какая глупая ошибка – повернуться спиной к человеку, охваченному безумием. Голоса заполнили небо и заглушили все остальные звуки. Мистер Джонс отвернулся от лотоса, но язык хлынул ему в ухо кипящим маслом. Его жизнь оборвалась конвульсиями радости, а глаз вытек из орбит бледными потоками.
Воцарилась тишина: лотос погрузился в молчание. Темная толща воды успокоилась, а безоблачное небо усыпали красные звезды. В какую бы бездну ни канул «Пуританин», для них она теперь не достижима. «Стол Мясника» прибыл в Темные Воды.

4. Любимец скотобойни

Элис помнила, как в первый раз привела Мартина в Церковь Погребенных под Лондоном. Всего их было семь: разбросанные по миру камеры, выкопанные в сырой земле и соединенные сетью пребывавших в полной темноте туннелей, кое-где освещенных факелами. Там они выращивали человеческий скот – кого-то крали из колыбелей, других покупали в прокуренных комнатах государственных институтов, остальных разводили. Последние были самым желанным лакомством: их кожа и глаза не пятнались солнечным светом. Элис провела Мартина мимо загонов, и от одного вида дрожащих в клетках тел он лишился дара речи. Некоторые смотрели на свет диким, сумасшедшим взглядом, но многие отворачивались, будто от святыни.
Она знала, что подобное зрелище припугнет Мартина. Члены Церкви Погребенных всегда презирали Общество Горящих Свечей, считая его кучкой разыгрывающих богослужения денди, которые светски обмениваются историями у светских огней в светских каминах. Только Элис всегда знала, что работа Общества на этом не заканчивается, и не разделяла предрассудков отца. Но сколь бы серьезно ни было Общество в своем ревностном служении, ничто не могло подготовить их к жестокой реальности Церкви.
– Как вы можете творить такие вещи? – спросил Мартин, опускаясь на колени у одной из клеток, в которой сидел мальчик не больше пятнадцати лет от роду. Мальчик не отвернулся и смотрел на свет из дальнего угла клетки. Его губы зашевелились, будто он хотел что-то сказать, но не мог вспомнить как.
– Мы любим их и любим нашего Принца.
Мартин покачал головой.
– Они ведь люди, Элис. Как ты и я.
Элис опустилась рядом.
– Вот именно. Все мы – куски мяса на тарелке Сатаны, ожидающие удара его ножа. Мы исходим кровью на его тарелку и с благодарностью несемся к нему в рот на вилке. Мы перемалываемся меж его зубов.
Мартин уставился на нее, и в его глазах отразилось пылающее пламя факела.
– Потому пожирание человеческого скота есть проявление абсолютной любви к нашему Господину. Быть сожранным – значит быть средоточием этого самого прекрасного проявления.
Элис наблюдала, как Мартин заставляет себя не противиться этой логике. Он хотел перенять ход ее мыслей. На это его вынуждала любовь.
– Позволь открыть тебе один секрет, – сказала она, сняв с цепочки на шее ключ и вставив его в замок клетки.
Мальчишка пристально наблюдал за каждым действием.
– Что ты делаешь? Он ведь сбежит!
– Не сбежит, если ты его усмиришь.
Увидев страх на лице Мартина, она едва не расхохоталась и коснулась его руки.
– Это была шутка. Прости меня.
Замок щелкнул, и дверца клетки широко распахнулась. Первое время мальчик не двигался с места, но затем направился к ним, пригибаясь к полу, почти ползком.
– Секрет в том, – произнесла Элис, – что мой отец с трудом переносит их вкус. Его порцию приносят с кухни готовой.
Мартин, конечно, ничего не понимал, но вряд ли это имело какое-то значение. Главное, что она хотела донести до него, – вера отца недостаточно сильна. Высота положения опьянила его, и целью жизни стало не служение, а власть. Иногда она мечтала о том, как расскажет прихожанам, что Жрец Каннибалов – обманщик и слабак, что поджаривает мясо на огне, чтобы не оскорбить свой нежный вкус. Подобное богохульство вызывало у нее стыд и отвращение.
Мальчик подошел к ним, сел на корточки и поднял глаза к черному потолку пещеры. Свет факела заиграл на изгибах сухожилий и мышц шеи. Артерия, по которой неслись волны сердца, пульсировала.
Элис взяла мясницкий нож, висевший рядом с клеткой.
– Податливые – самые вкусные, – сказала она и принялась за работу.
В тот день Элис кормила Мартина с рук, и, хотя трапеза была недолгой, все ее надежды оправдались: она могла полюбить его. А он мог вынести бремя ее любви.

* * *

Мартин спал. Мало кто из свиты Абеля Кобба пережил потопление «Пуританина», и ему разрешили въехать в одну из новых кают в трюме – по сравнению с его предыдущей койкой, это был значительный прогресс. Мистер Галли разместился снаружи. Стоило Мартину отойти к беспокойному сну, как Абель Кобб забарабанил в дверь каюты, приказывая подняться на среднюю палубу.
– Вы всё пропустите! – крикнул Кобб через дверь. – Мы прибыли в Темные Воды! Поднимайтесь, мистер Данвуд. Давайте вместе встретим новый свет.
Но проведенный обряд высосал из Мартина все соки. К тому же тяжелое уныние камнем висело на душе, и теперь, стоя на пороге величайшего достижения, все, чего он хотел, – укрыться от всех, спрятать голову под подушку и исчезнуть в бездне, лишенной сновидений. Быть может, так проявлялся эффект свечи призыва. Он велел мистеру Галли спровадить Жреца от двери.
Следующие несколько часов Мартин то проваливался в сон, то выныривал из него, словно пробка из моря, пока дверь со скрипом не отворилась и из коридора не показалась голова Толстяка.
– Спите, мистер Данвуд? – прошептал он.
– Мне нехорошо. Не пускайте его.
– Не получится, – ответил Галли и открыл дверь для посетителя.
В темном дверном проеме стояла Элис. Лицо скрылось в тени, а свет фонаря из коридора просвечивал платье, и это делало ее похожей на призрак.
– Элис! – Мартин вскочил, прикрываясь одеялами. – Заходи! Скорее! Нельзя, чтобы тебя видели!
Элис вошла внутрь, и Галли закрыл дверь, оставшись снаружи.
– Неужели ты считаешь меня настолько глупой?
Ее силуэт растворился в темноте. Мартин почувствовал, как натянулись веревки гамака. Он зажег свечу, и кровать превратилась в островок света.
– Конечно, нет.
– Ты спал несколько часов. Они давно успели напиться до потери сознания. Вообразили, что совершили великое дело, и празднуют.
– А разве это не так? Разве всем нам не удалось совершить великое дело?
Усталость одолевала Мартина, но сказанные Элис слова отозвались уколом тревоги.
– Мы лишь пересекли границу. Как и сотни людей. Истинное величие мы найдем только в бухте Лотоса.
Может, так оно и было, но нетерпение не позволило Мартину поверить ее словам. Ведь он был первым за многие поколения членом Общества Горящих Свечей, кто добрался до Темных Вод. И потому заслужил какое-никакое признание.
Возможно, личные заслуги следует признать самому. Он взял Элис за плечо и потянул к себе. Она подчинилась, но в последний момент воспротивилась, упершись рукой в матрас. Выбившаяся прядь волос щекотала ему щеку. Запах духов наполнил ноздри, и в памяти всплыло воспоминание об их последней встрече – тогда ее тело покрывала чужая кровь. Мартин придвинулся к ней, но она приложила палец к подбородку.
– Не сейчас.
– Почему? Элис, мы не виделись год. Ты причиняешь мне боль.
– Ты знаешь почему. Если нас обнаружат, тебя убьют. Ты выполнил свою работу. И лишь узы контракта сохраняют тебе жизнь.
– Ты забыла про мистера Галли. Он защищает меня.
Его слова вызвали у нее улыбку.
– Мистер Галли преследует личные цели, Мартин. Никак не связанные с твоей защитой.
Мартин сел, забыв о своем желании.
– О чем ты?
Он с тревогой вспомнил тайный разговор на палубе.
– О чем вы говорили?
– Не твое дело.
– Что? Как ты можешь так говорить? Мы ведь собираемся пожениться!
– При чем здесь это?
– Ты… должна слушать мужа, – попытался сказать он шутя и в то же время вполне серьезно.
Элис отстранилась.
– Ты высказываешь опасные предположения, Мартин.
Он решил пойти на мировую.
– Всё в порядке, забудь. Просто я не понимаю, к чему эта скрытность. Я имею право знать.
– Наш разговор не имеет к тебе никакого отношения, – сказала Элис. – Знаю, тебе такое сложно представить.
Она наклонилась и наградила его быстрым поцелуем – прежде чем он успел приоткрыть губы, она снова выпрямилась.
– Хорошо, Элис. Я верю тебе.
– Неужели? Мы все ближе к Аду. Там нет места щедрым порывам.
Ее слова подстегнули Мартина, он услышал в них брошенный вызов. Упав на спину, он потянул ее к себе, запустил пальцы в волосы и распустил пучок. Яркие пряди волос рассыпались по плечам.
– Останься. Я хочу тебя прямо сейчас. Я хочу, чтобы все думали, что сам Сатана распутствует в трюме, разрывая коз своей похотью.
Элис откинула его голову, обнажая горло, и нежно прикусила его подбородок.
– Я знаю, чего ты хочешь.
Высвободившись из объятий, она встала и привела волосы в порядок. Затем развернулась, чтобы уйти, но остановилась и бросила через плечо едва заметную улыбку.
– Когда все закончится, не будет никаких правил.
И задула свечу.
Мартин вытер пот с лица и глубоко вздохнул, чтобы успокоить бурлящую кровь. Элис стояла так близко. Линию слабого красного света, пробивавшегося из-под двери, делил на две части черный столб тени от стоящего на страже мистера Галли. Со всех сторон их окружала опасность, повсюду извивалось насилие и витала фортуна. Мартин находился на пике гребня огромной волны. Он был захватчиком, вошедшим на престол жестоким королем.
– Наверное, то же самое испытывал Пылающий Принц, – сказал он. – За мгновение до Его великого восстания.
По тому, как изменилась в темноте форма лица Элис, он догадался, что она улыбнулась. Затем она открыла дверь и исчезла в коридоре.
Галли проводил ее взглядом, а после заглянул внутрь.
– Всё в порядке, мистер Данвуд?
– Закройте дверь.
Галли усмехнулся и подчинился. Мартин утешал себя, воображая, как коротышка истекает кровью на земле у его ног.

* * *

Дождавшись храпа из комнаты мистера Данвуда, Руфус Галли прокрался по коридору. Дурное предчувствие закралось в душу: ему не нравилось оставлять мистера Данвуда без защиты. Богатый дурачок, исполнив свою роль, мог в любой момент стать жертвой зверских капризов. Любезность держала всех в узде – даже пирата, но Галли знал: вор есть вор. И вор не любит делиться.
Но все же… Мисс Кобб дала четкие указания, и он, не задумываясь, им следовал. Если придется оставить мистера Данвуда без охраны в логове волков, чтобы встретиться с ней, значит, так тому и быть.
Галли заглянул в главный отсек. Свет подвешенного под потолком фонаря падал на штабеля ящиков, припасы, раскачивающиеся в сетках, и груды мешков. Козы и куры были заперты в дальнем углу, и, хотя он не видел их, вонь стояла невыносимая. Он повернул в противоположную сторону и направился по коридору между новыми комнатами, построенными для Коббов. Корабль качнуло, и он отлетел к стене, ударившись локтем. Проклиная корабельную жизнь, Галли с нежностью вспоминал лондонские доки. Пожалуй, жизнь в доках опаснее, но, по крайней мере, там он твердо стоял на ногах.
– Мистер Галли, – донесся тихий голос мисс Кобб. – Вы топчитесь как горилла. Скорее, вы уже близко.
Галли шагнул в темноту и увидел, как она в ожидании стоит у запертой двери в самом конце коридора. Подойдя ближе, чтобы различить черты ее лица, он тихо прошептал приветствие.
Мисс Кобб открыла дверь и пропустила его вперед. Только после того, как за ними закрылась дверь, она зажгла спичку и поднесла ее к фитилю маленькой свечи. Вспыхнул свет. В углу появился скрюченный голый, бритый и гладкий, как саламандра, Томас Тикетт. Он отпрянул от света и, съежившись, обхватил голову руками. Его кожа покрылась мурашками.
– Это Пир, – произнесла мисс Кобб.
Галли опустился на колени рядом с дрожащим человеком, желая прикоснуться, но никак не мог набраться смелости. Он обернулся – огонек свечи выхватил из мрака бледную кожу и рыжие волосы мисс Кобб; невнятное чувство дрожью пробежало по телу. Внезапно Толстяк Галли осознал свое уродство: приземистое жабье тело, непривлекательные черты лица. Элис Кобб была прелестна, казалась олицетворением сонета. Даже Тикетт имел свою прелесть, будучи сосредоточением сатанинской любви и источая запах страха, который послужит отличной приправой к мясу.
– Придя сюда, мы нарушили закон, – сказала мисс Кобб. – Никому не позволено видеть Пир до того, как его подадут к столу.
Галли ничего не понимал. Будто своей близостью губил что-то святое, присутствие которого ощущалось кожей.
– Я ошибся. Мне жаль. Мне здесь не место.
– Твое место здесь, Руфус, – ответила мисс Кобб.
Галли вздрогнул, услышав свое имя. Его давно никто так не называл, особенно женщины. В доках он был Толстяком Галли, мистером Галли – для своих нанимателей, иногда слышал имена и похуже. Здесь, в сгущающемся мраке, в компании с прекрасной женщиной и прекрасным мужчиной, окруженными золотым ореолом света, он внезапно осознал свою жалкость и ничтожность. Словно пятно плесени на картине.
– Разве это так, мисс Кобб? – Его голос дрогнул. – Я уродлив. Глуп. Зачем вы привели меня сюда? Зачем вы меня послушали?
– Потому что за всю твою несчастную жизнь никто тебя не любил. Потому что ты уродлив, жалок и одинок. Как только я увидела тебя, сразу поняла, кто ты такой. Руфус, ты сатанист?
– Я никогда не задумывался о религии, мисс.
– А должен был. Любовь есть дыхание Ада. Ты жаждешь его. И вся твоя душа взволнована этой жаждой. Ты достоин Принца, Руфус. А не этот трус. – Она взглянула на голого, дрожащего, свернувшегося на полу Тикетта. – Он бежит от почетного долга и годится лишь для слабого желудка отца. От него не осталось ничего, кроме страха. – Она ткнула его носом ботинка. – Мне вас почти жаль, мистер Тикетт. Теперь вы не получите даже этого. Вся ваша жизнь потрачена впустую.
– Пожалуйста. – Тикетт обхватил лодыжку Галли; из носа хлынула кровь и потекла по подбородку.
Галли высвободил ногу и опустился на пол.
– Чего тебе, а?
Тикетт вцепился одной рукой в колено Галли, а другой тянулся к его руке.
– Помоги мне.
– Мне что же, просто выпустить тебя отсюда? А как же мисс Кобб?
– Убей ее. Убей ее прямо сейчас. Пожалуйста.
– Зачем так жестоко?
– Ты не знаешь, кто она на самом деле.
– Не знаю? И кто же?
Тикетт сглотнул и уставился на Галли безумным взглядом, полным надежды. Неужели у него появился шанс? Галли почувствовал, как тянется рукав.
– Она чудовище. И все они – тоже.
– Таки все?
– О да!
Тикетт ждал реакции. Когда ее не последовало, он понял, что Галли забавляла их беседа. Крушение крохотной надежды – невероятное зрелище.
– Тогда не убивай ее. Не убивай, если не хочешь. Открой дверь и дай мне убежать. Я поплыву к берегу. Я доберусь до него вплавь. Я готов утонуть. Что угодно, лишь бы не это.
Галли шлепнул Тикетта по руке, схватил его за подбородок и повернул голову в сторону.
– Что угодно?  Ах ты неблагодарный кусок дерьма. Ты этого не заслуживаешь .
Вынув нож, Галли прижал его к артерии на шее Тикетта. На плечо легла рука мисс Кобб.
– Еще рано, Руфус.
Галли через силу убрал нож. Презрение, которое у него вызывал этот трусливый маленький человек, едва не заставило поступиться своими принципами. Тикетт даже не сопротивлялся. Он упал обратно на пол и сжался в комок, сотрясаясь то ли от холода, то ли от страха.
Мисс Кобб наклонилась, так близко, что, когда она заговорила, волоски на голове защекотало и у Галли перехватило дыхание.
– Любовь надо заслужить, Руфус. Самообладанием и безмолвием. Дождись Пира. И сделай это, когда у них не останется иного выбора, кроме как обратиться к тебе. Тогда настанет твой черед, Руфус. Ты наконец войдешь в историю.
Галли утер со щеки слезу.

* * *

«Ты где-то там», – подумал Туссен. Он оглядывал горизонт, скрытый мглой и бушующей темной водой. Небо и вращающиеся звезды совсем не источали света.
Капитан Туссен, мистер Ху и мистер Джонс уже бывали в Темных Водах, шесть лет назад. Тогда Беверли Туссен служил первым помощником капитана Тегеля, который держал «Стол Мясника» под жестким и кровожадным командованием. Они обнаружили лотос на английском судне, которое перехватили у берегов Каролины. Член Церкви Англии отвечал за транспортировку твари, и стоило капитану Тегелю продемонстрировать разнообразные средства убеждения, сверкающие на солнце, как тот немедля выдал все секреты. Когда капитан Тегель получил желаемое, все равно содрал с боголюбца кожу, в укор Богу, которому тот служил. «Посмотрим, сколько мне придется пролить твоей крови, прежде чем он решит явить себя».
Тегель выжал все до последней капли, но Бог так и не явился.
После он приказал мистеру Джонсу пронзить плоть лотоса, и раздавшиеся крики открыли им путь из Атлантического океана в Темные Воды. По нему они отправились к берегам Ада, и именно там Беверли Туссен впервые встретился с Черным Законом – блюстителями адского порядка. Там он впервые узнал о тайной, совершающейся прямо под носом у Черного Закона торговле между Адом и человеческим миром.
Капитан Тегель наконец-то обрел место, где мог дать волю своей безжалостной натуре и завоевать почтение и славу. Поэтому решил не возвращаться, чем разбил мистеру Туссену сердце. Туссен боялся, что больше не услышит о своем капитане, но с годами до него стали долетать слухи о «Зубах Ангела», что жестокостью прокладывал путь через темные моря; о корабле, оставлявшем после себя горящие обломки – будь то судно пиратов или Черного Закона; о корабле, на мачте которого гирляндами висели кости поверженных врагов, и ночной ветер разносил грохот, извещавший о близости опасности. Тогда Туссен понял, что бывший любовник добился своего.
В отличие от людишек, бормочущих истории под лампами с китовым жиром, капитан Туссен знал истинную цель Тегеля – ту, которая связала их много лет назад, – тайно вывозить Проклятых из Ада и возвращать их в мир. Туссен согласился, потому что готов был плюнуть в глаза любому богу или дьяволу, допускавшему порабощение людей; Тегель – потому что любил разрушать устоявшийся порядок. Терпеть любой порядок было не в его природе.
Сейчас Беверли Туссен сам стал капитаном и стоял на носу собственного корабля, чтобы почтить договор, заключенный с человеком, которого любил.
За спиной раздались знакомые шаги.
– Мне жаль, мистер Ху, – сказал Туссен не оборачиваясь. – Я знаю, вы с мистером Джонсом были близки.
Мистер Ху оперся на перила и долгое время молчал, глядя на темный горизонт и вспарывающие брюхо облаков сверкающие молнии.
– Чтобы вы знали, – наконец сказал он, – это сделал Вирджинец.
– О чем ты? – Туссен взглянул на помощника.
– Вирджинец по имени Мейджор. Он помешал Джонсу, сбил его с ног. Если бы не он, ничего не случилось бы.
Некоторое время он обдумывал услышанное.
– И что же ты сделал?
– Ничего. Вы же меня знаете. Дело важнее.
Туссен кивнул:
– Благодарю за сдержанность. Разделаешься с ним позже.
– При всем уважении, капитан, мне не нужно ваше разрешение.
– Конечно. Я понимаю.
Мистер Ху и мистер Джонс проработали вместе годы, и авторитет капитана не мог перевесить их непростые взаимоотношения. Мистер Ху поступит с Вирджинцем так, как сочтет нужным, и точка.
– А лотос?
– Снова в ящике, готов отправиться домой.
Обратный путь, скорее всего, убьет существо. Они были печально известны своей хрупкостью.
– А наш друг, мистер Данвуд?
– В трюме, в своей новой каюте. И он, и Жрец спят в мягких постелях. Мягкие постели для мягкотелых мужчин. Жду не дождусь, когда им придет конец.
– Осталось немного, мистер Ху. Совсем немного.
Мистер Ху затоптался на месте. Капитан Туссен наблюдал за ним краем глаза.
– Выкладывай.
Мистер Ху взвешивал слова.
– Вы не думали, что он изменился?
Он говорил о Тегеле. Туссен развернулся.
– Изменился?
– Да. Он провел здесь целых шесть лет. Одной шайки сатанистов хватило, чтобы подпортить нам настроение. Каким тогда будет человек, решивший здесь осесть?
– Вы очень вовремя решили выразить озабоченность, мистер Ху.
Ху Чао Сян положил руки на перила и уставился на них:
– Я бы и молчал. Но Джонса это тоже тревожило. Он не хотел сюда соваться. А теперь он мертв, так что я обязан сказать за нас обоих.
Своей деловитостью первый помощник напоминал Тегеля. А еще жаждой крови, но, в отличие от прежнего капитана, в действии мистер Ху всегда был хладнокровен. Такому самообладанию можно только позавидовать – редкая способность отстраняться от увлечения моментом долго сохраняла ему жизнь. Потому беспокойство мистера Ху казалось Туссену почти очаровательным.
Почти.
– Да, мистер Ху. Конечно, я об этом думал.
Мистер Ху стоял неподвижно, затем просто кивнул.
– У вас хватит духу закончить путешествие?
– Да, капитан. Хватит.
– Хорошо. – Он похлопал старого друга по плечу. – Отправь в воронье гнездо смену. Сейчас нам надо быть начеку.
Мистер Ху развернулся и вернулся к работе. Капитан Туссен снова обратил взгляд на водную гладь, разыскивая объект своего желания, звенящего костяными колокольчиками под черным развевающимся флагом.

* * *

На месте, координаты которого передал Монах Черного Железа, из воды торчала гигантская круглая голова с черной как чернила кожей и бледно-белыми слепыми белками. Нижняя часть лица скрывалась под волнами. Мартин стоял рядом с капитаном Туссеном на носу, зачатки надвигающегося шторма хлестали их ветром и дождем. Капитан смотрел на огромное существо через подзорную трубу. Движение волн затрудняло наблюдение через линзу, но существо было настолько огромным, что ни разу не пропадало из виду. Реальность заставила сердце Мартина затрепетать. Общение с монахом через свечу призыва – несомненно, волнующее занятие, но сейчас перед ним во плоти предстало Адское существо, состоящее на службе ордена Черного Железа, который, в свою очередь, на данный момент служил Мартину.
Наверное, то же ощущал Пылающий Принц… 
– Черт меня дери, неужели это он? – произнес Туссен.
Мартин улыбнулся.
– Конечно, нет. Это лишь судно.
Для капитана такого ответа было достаточно. Его голос прогремел:
– Спустить шлюпку! Живо!
Шестеро мужчин налегали на весла, с трудом двигая шлюпку по волнам, а мистер Ху сидел на носу, намотав на правую руку веревку. Если кто из них и был напуган головой, то умело это скрывал.
Шлюпка остановилась рядом с гигантом. Мистер Ху уставился на монстра с носа раскачивающейся от каждого толчка воды лодки с уверенностью человека, стоящего на твердой земле. Мгновением позже голова поднялась над поверхностью и с нее ливнем хлынули тяжелые потоки. Вода забурлила, и клокотание достигло не только шлюпки, но и «Стола Мясника», палубу которого заполонили наблюдатели.
Черные как смоль щупальца всколыхнулись над водой, подталкивая голову ближе к шлюпке. Затем ее пасть раскрылась, и из нее в сторону шлюпки вывалился красный язык, на котором каменным изваянием стоял Монах Черного Железа. Его черные одежды развевались на ветру, а на голове сидел черный железный ящик – воплощение Обета Тьмы, обеспечивающее защиту во время визитов в Ад.
Веревка мистеру Ху не понадобилась. Язык существа осторожно коснулся шлюпки, и с помощью мистера Ху монах спустился в нее, как джентльмен, выходящий из экипажа. Матросы загребли обратно на корабль, а голова скрылась под водой.
Как только все вернулись на палубу, Мартину поручили присматривать за монахом. От него несло Адом: гарью, дымом, а еще чем-то изысканным и сладким. Мартин отвел его вниз, в каюту первого помощника, в которую переехал совсем недавно. С тех пор как скончался мистер Джонс, комната считалась несчастливой и никто не решался занять в ней койку.
Забавно. Монах вызывал благоговение и даже ужас, ведь он переходил границу, бродил по сияющим полям Ада и записывал увиденное так, как записывали монахи, лишенные зрения. Для сатанистов всего мира он являлся мифическим персонажем, а Мартин привел его в тесную комнатушку, где тот должен был сидеть на сундуке или качаться в гамаке как оболтус.
– Прошу прощения, – сказал Мартин, не зная, слышит ли монах через свой железный ящик. – Удобства довольно скудные. Обычно здесь не принимают человека вашего положения.
Монах не шевельнулся и стоял посреди комнаты, не обращая внимания на обстановку. На секунду в голове Мартина мелькнула пугающая мысль, что монах похож на закинутую в кладовку метлу, простаивающую без дела до следующего использования.
Позади раздались шаги, и Мартин, обернувшись, увидел Толстяка Галли, на лице которого застыло смиренное выражение, а в глазах светился интерес.
– Так это он, да? Человек из Ада?
– Не из Ада. Орден Черного Железа располагается вдоль границы. Они – картографы.
– А разговаривать умеет?
Мартину стало стыдно за невежество Галли.
– У монахов свой способ общения. Пожалуйста, подождите меня снаружи, мистер Галли. Но далеко не уходите. У меня есть к вам дело.
– Я всегда поблизости, мистер Данвуд. – Галли еще раз осмотрел монаха и вышел из комнаты.
Мартин достал из ящика листы бумаги, перо и чернильницу. Все это он положил на одну из коробок и сказал:
– Будет очень любезно с вашей стороны предоставить нам карту. Детальную, насколько возможно. И не забудьте маршруты патруля Черного Закона. Нельзя, чтобы нас обнаружили. Вы сами понимаете, почему.
Когда монах не двинулся и не заговорил, Мартин решил, что должен оставить его в одиночестве и верить, что все получится. Поэтому он вышел из тесной комнаты, запер за собой дверь и увидел, что мистер Галли дождался его, как и обещал.
Галли открыл рот, но Мартин не дал ему заговорить, а схватил за плечо и оттащил в дальний конец коридора.
– Когда мы прибудем в бухту, вы отрежете монаху голову по моему приказу. Не важно, одобрит нашу свадьбу Жрец или нет, обратно на корабль мы с мисс Кобб не вернемся. Голова послужит нам атласом, и мы возьмем ее с собой в Ад. После этого вы будете свободны от любых обязательств передо мной.
– Подождите-ка, вы что же, собираетесь отправиться вместе со своей дамой в Ад? Вы совсем помешались.
– Такова любовь. Но откуда тебе о ней знать?

* * *

Чуть позже Мартин проведал монаха. Листы, которые он оставил, были исписаны указаниями и детальной картой. Не забыв поблагодарить монаха, Мартин передал информацию капитану Туссену, который в свою очередь ее изучил. Спустя час курс в обход патрульных маршрутов Черного Закона был готов. Туссен не сомневался, что сможет проскочить мимо них незамеченным.
Паруса «Стола Мясника» наполнились ветром, и он начал пробираться через бурные волны и хлесткий дождь. В небе клубились черные тучи. Мартин больше не мог отличить день от ночи. Элис стояла рядом. Казалось, с прошлой ночи она стала еще счастливее и совершенно не заботилась о том, что отец мог заметить их привязанность друг к другу. О причинах этой перемены Мартин не догадывался, но давно уяснил, что Элис сама решит, когда и что рассказать.
Толстяк Галли шнырял неподалеку, не исчезая из поля зрения. Единственное, что не позволяло Мартину прогнать его, – близящийся конец путешествия. Он смертельно устал от нелепого вида коротышки, от насмешек и наглости. Мгновение, когда он бросит Толстяка на произвол судьбы, станет мгновением величайшей радости.
Команда корабля трудилась в зловещем молчании. Вместо белых парусов подняли черные. Капитан Туссен запретил вести переговоры и отдал приказ общаться посредством жестов. Риск встречи с Черным Законом толкал на чрезмерную осторожность несмотря на то, что непрекращающийся шторм глушил любые звуки.
Мартин вглядывался в белую пену у носа корабля, ощущая присутствие огромного существа, которое несколько часов назад доставило монаха. Он представлял, как под водой существуют цивилизации, целые города гигантов с огромными головами, склоненными в созерцании чуждых им философий, а также представлял их войны и наверняка странное искусство. Рисуемые воображением картины волновали и ужасали.
Элис коснулась его руки, отрывая от мыслей, и указала куда-то вперед. Прищурившись, он всматривался в морось дождя, не видя ничего, кроме накатывающих волн, брызг воды и движущихся облаков. Но терпение окупилось, и Мартин увидел землю. В бурлящем воздухе вырисовывалась зазубренная береговая линия, похожая на зубы челюстной кости. Он взволнованно развернулся, чтобы предупредить экипаж, но обнаружил, что в этом нет необходимости. Матросы повисли на оттяжках или застыли на палубе и смотрели во все глаза. Капитан Туссен стоял на кормовой палубе, поднеся к глазу подзорную трубу. Рядом с ним стоял мистер Ху. Мартин снова взглянул на землю, и сердце пропустило удар. Вот и берег Ада.
От страха он не помнил себя.
Элис прошептала:
– Уже совсем скоро, любовь моя.
Он обхватил ее за талию и безудержно поцеловал, не заботясь о последствиях, а, наоборот, принимая их. Внутри бурлил прилив силы, прилив королевской власти. В этот раз Элис не стала сопротивляться. Должно быть, она больше не боялась отца. Или не могла противиться притяжению, той стихийной энергии, что кипела у него внутри.
Пускай свирепствует Абель Кобб. Пускай бросятся на него с ножами Толстяк Галли, капитан Туссен и вся его команда. Он окропит океан Ада своей кровью.

* * *

Корабль долго плыл вдоль берега. Мартин не видел подходящего для высадки места: волны бились о зубастые огромные скалы, не доходя до берега. Если бы не вера в непогрешимость ордена Черного Железа, он бы уже отчаялся. В глазах матросов, проходивших мимо, зарождалось сомнение. Они беспокоили его больше, чем карта, – как долго авторитет капитана Туссена сможет держать их в узде?
Мистер Галли разделял эти опасения. Теперь он не отходил от Мартина ни на шаг, а его рука приросла к боку, к тому месту, где из-за пояса виднелась рукоять ножа. Что до Элис, она выглядела совершенно невозмутимой. В обществе Мартина и отца она не выражала ничего, кроме восторга по поводу неминуемого успеха.
Раскинувшаяся перед ними земля – еще не Ад. Он находился дальше, за горной грядой, пересечь которую без должной защиты и помощи было невозможно. Перед ними раскинулось пограничье. Мелколесье. Мартин повсюду замечал небольшие поселения, а где-то там, у самых гор, стоял монастырь Черного Железа.
Время от времени на глаза попадалось то, что своим существованием однозначно свидетельствовало о месте происхождения: ветряная вертушка из рук и кистей, соединенная узлом ткани с одним немигающим голубым глазом, игриво прыгала, исчезая на время за скалами, только чтобы появиться снова, как только ландшафт становился ровнее; три черные обугленные фигуры рядом с маленькой хижиной у подножия утеса сооружали погребальный костер, но прервались, чтобы проводить корабль красным взглядом, пока что-то крошечное и испуганное билось под грудой деревянных палок: огромная сороконожка, вдвое длиннее корабля, спустилась с выступа, скользнула в грохочущий океан и исчезла в соленой бездне ужасов.
Вскоре все эти картины стали обыденными. Мартин отвернулся от творившихся чудес и погрузился в мысли. Он поймал себя на том, что уже загадывает, как вместе с Элис, рука об руку, они переходят границу Ада, ведомые атласом. Они не станут следовать примеру монахов и откажутся от любой защиты, позволив преисподней коснуться плоти и разума, преобразить себя в угоду Пылающему Принцу в любые формы, фигуры и состояния. Элис заверила его, что праведность Пира дарует им милость.
Из вороньего гнезда донесся крик:
– Бухта! Я вижу бухту Лотоса, капитан!
Элис бросилась к поручням левого борта, Мартин последовал за ней. Туда же подошел Галли; его маленькие плоские глазки горели от восхищения. Матросы умолкли.
Скалистый берег так бы и тянулся, если бы не едва заметный разрыв, указывающий на положение скрытой заводи, – должно быть, бухта Лотоса находилась как раз за этим изгибом. Но Мартин не мог понять, как может дозорный знать наверняка. Что он увидел?
Элис, уловив замешательство, медленно повернула его подбородок чуть левее. Мартин перевел взгляд – и сердце ушло в пятки.
Сначала он принял их за огромные глинистые образования на краю ближайшего утеса, но то были громадные, устремленные в небо пальцы левой руки. Разглядев их, он не мог понять, как умудрился все пропустить. Молочные и гладкие, словно каменные, пальцы походили на статуи, если бы не повреждения, видневшиеся на и под кожей: розовый разрез вдоль большого пальца, из которого тянулись несколько деревьев с темными корнями, и сломанные фаланги большого и указательного – последний надломили с такой силой, что осколки тускло-желтой кости торчали в воздухе, словно треснувшее бревно. На фоне темных облаков рука светилась белизной. У Мартина перехватило дыхание, он опустил голову, закрыл глаза и глубоко вздохнул.
– Что это такое? – восхищенно воскликнул Галли.
– Осмелюсь предположить, что это труп ангела, – ответила Элис.
Мартин обернулся и посмотрел на капитана. Туссен направлял подзорную трубу не на бухту, а в обратную сторону, в океан, будто ждал чьего-то появления. Скорее всего, опасался Черного Закона. И все же Мартину казалось странным отвлекаться в такой великий момент.
На то, чтобы обогнуть бухту Лотоса, у них ушло больше часа. За изгибом скал ждало невероятное: казалось, корабль вышел из Темных Вод и снова оказался посреди Карибского моря или в еще более странном и прекрасном месте. Бухта с легкостью могла вместить небольшую флотилию кораблей размером со «Стол Мясника», а вода была спокойной, чистой и лазурной. Стайки рыб пролетали под кораблем, и большие, похожие на угрей формы пятнами усеивали дно.
Раскинувшийся перед глазами пейзаж венчал труп ангела. Его сверкающие останки лежали на спине. Треснувшая голова размером с лондонский склад наполовину погрузилась в воду, а зиявшая дыра походила на огромную пещеру, способную вместить целое судно. Остальное тело тянулось вверх по крутому склону, преломлялось на краю бесплодной равнины и расползалось по ней искореженной массой. Мартин старался представить тело до смерти или в полете, но у него ничего не вышло. Привести к какому-либо порядку груду конечностей, вывернутого мяса и десятка разорванных крыльев было решительно невозможно.
Мель начиналась близко к берегу, и капитану Туссену удалось поставить «Стол Мясника» на якорь в тридцати метрах от разбитого черепа. Он приказал спустить шлюпки. Через несколько минут экипаж высадился на берег и начал разгружать снасти, а свита Абеля Кобба принялась собирать стол для празднества. Труп ангела занимал большую часть берега, поэтому местом пиршества выбрали полость его черепа.
Содержимое давным-давно выплеснулось в воды бухты, сухие кости накрыло завесью водорослей. Там, где сохранились остатки мозга, гроздьями расцвели розовые луковицы наростов, которые свисали словно тяжелые отсеченные головы королей. Внутрь занесли стулья, белую скатерть и множество серебряных столовых приборов. Подготовкой заведовал личный повар Абеля Кобба, прибывший на берег одним из первых: он выкрикивал приказы в той же самой жестокой манере, что и любой карибский тиран.
Тем временем капитан Туссен дал отряду матросов во главе с мистером Ху приказ взобраться по крутому изгибу черепа ангела. После того как заберутся на вздернутый подбородок с помощью веревок и крюков, они должны спуститься через открытый рот вниз по горлу. Там, где рождалась речь ангела, в изобилии росли лотосы. Капитан не имел ни малейшего желания присутствовать на Пире. На берег Ада он прибыл за сбором богатого урожая. И все же оттого, как он не отрывал взгляда от входа в бухту, совершенно не интересуясь тем, что происходит на берегу, Мартину казалось, что эта цель была не единственной.
Элис тоже не следила за приготовлениями, а скользнула взглядом по высокому склону и оглядывала высохшую равнину, отделявшую берег от истинных просторов Ада. Путь до них будет тяжелым и долгим, но монах укажет им путь как путеводная звезда.

5. Пир

Наконец стол накрыли.
Элис заняла свое место по правую руку от отца. Свод черепа закрывал небо. Кость покрывали висячие лозы, мох, необычные наросты, пульсирующие светом, и подвешенные мешочки, налитые жидкостью глиняного цвета. В гуще зелени скрывалась живность, присутствие которой выдавало лишь низкое постоянное гудение. Со своего стула Элис видела ярко-голубую воду залива, не вписывающуюся в общую картину места, и «Стол Мясника», покачивающийся на волнах в отдалении. Рэндалл Мейджор уплыл на шлюпке за Томасом Тикеттом и должен был вернуться с минуты на минуту.
Стол ломился от еды. Личный повар Кобба усердно трудился на кухне Гримзли, чтобы приготовить скромную, но достойную трапезу, которая была многим лучше того, что они ели всю неделю с тех пор, как покинули материк. На скатерти разместились жареный фазан, морковь, лук и кровяная колбаса, а также соусницы с подливкой и бокалы красного вина. Тарелки и блюда расставили в ряд по периметру стола, посередине оставили свободное место.
Мартин сел напротив Элис, слева от Абеля. Рядом с ним невозмутимо и неподвижно стоял Монах Черного Железа, но разделять с остальными пищу он, конечно, не собирался. Справа, рядом с Элис, опустились два члена Церкви Погребенных, переживших гибель «Пуританина», – невзрачные служители, вызывающие у Мартина столько же интереса, сколько обычные тараканы в переулке. Мистер Галли довольствовался камнем в отдалении: Абель Кобб никогда не позволил бы сесть с ним за один стол всякому сброду.
Стул напротив Кобба на другом конце стола пустовал – он предназначался для самого Сатаны.
Элис смотрела на водную гладь, ожидая возвращения шлюпки. И вскоре увидела ее. Мистер Мейджор, наваливаясь на весла, спешил доставить Томаса Тикетта к столу.

* * *

Капитан Туссен наблюдал, как мистер Ху и матросы, обвешанные веревками и кожаными ремнями, исчезали в разинутой пропасти рта ангела, зажав ножи в зубах или привязав их к поясу. Они раздобудут ровно полдюжины лотосов, не более. Остальная часть трюма будет забита Про́клятыми.
Как только последний матрос исчез из поля зрения, Туссен снова направил подзорную трубу на выход из бухты. Над водой пронесся глухой звон – музыка бьющихся друг о друга костей, извещавших о приближении «Зубов Ангела». Беверли Туссен вглядывался в белый туман за пределами бухты, ожидая появления корабля. Биение сердца разносилось по телу, отзываясь пульсацией на кончиках пальцев; с ними приходила в ритмичное движение и подзорная труба, покрывая мир рябью. Когда форштевень корабля разрезал полотно тумана, Туссен не смог сдержать вскрика. Слухи оказались правдой: с рей свисали скелеты, отдельные кости крепились к канатам и мачтам и бились друг о друга, эхом отзываясь на каждое движение корабля. К бушприту крепилось украшенное драгоценными камнями подобие трона, на котором восседали останки погибшего регента. Из его обвисшей головы росли рога, а тело было облачено в одежды из водорослей. На носу корабля виднелся силуэт. И хотя разглядеть его со всей ясностью не представлялось возможным, Туссен знал очертания Тегеля так же хорошо, как свои пять пальцев.
Старый шрам на сердце снова заныл.
Но голос, выкрикнувший приказ, ничем его не выдал.
– Готовьтесь встретить их, парни! Живо! Пошевеливайтесь!
Из вороньего гнезда донесся возглас:
– Корабль, капитан!
Туссен уставился на парусные оснастки, пытаясь разглядеть дурачка.
– Я и сам его вижу, болван! Твое имя?
– Не этот, капитан! По левому борту! Смотрите!
По спине пробежал холодок. Капитан Туссен повернулся, прижав подзорную трубу к глазу.
Примерно в сотне метров от них сквозь туман пробирался еще один корабль. Чернь парусов и корпуса заставляла отвести глаза, будто на мир надвигалась сама ночь. Но то была не ночь. То был Черный Закон. Их обнаружили.

* * *

Абель Кобб постучал вилкой по бокалу, и все сидящие притихли. Томас Тикетт, едва дыша, лежал на столе, блуждая повсюду растерянным взглядом. Кровь текла из его носа, но даже этот непредвиденный изъян был прекрасен, и Мартин не мог оторвать взгляд от красной струйки, несмотря на растущее отвращение. Она дразняще блестела и, подобно капле жира на жареной туше кабана, сулила изысканную трапезу. Желудок Мартина вяло сжался, и он уставился на руки, сложенные на коленях.
– Друзья мои, – начал Кобб, – члены Церкви Погребенных и почетные гости! – Он кивнул Мартину, затем стоящему поодаль Монаху Черного Железа, похожему на жуткий обелиск. – Вам выпала честь быть приглашенными на самый выдающийся Пир в истории мира. Сегодня мы все вместе отобедаем на пороге Ада. Воздадим почести Пылающему Принцу живой плотью и пригласим его к столу.
Взгляды устремились на вырезанный из черного дерева стул в другом конце стола, на спинке которого красной краской был нарисован глаз. На столе перед стулом разложили приборы, натертые до блеска. Ближе всего к стулу покоилась голова Тикетта, нарушая привычную сервировку. Жрец Каннибалов собирался уступить главе стола право первому вкусить сладкой закуски, когда тот присоединится к Пиру. Кобб надеялся, что Принц лично вскроет череп.
– Все мы за этим столом чтим гниющего ягненка, пирующего червя и боль безответной тоски. Мы чтим шрамы сердца. Чтить Сатану значит чтить саму любовь, – закончил Кобб и обратился к Элис. – Дорогая, будь любезна.
Мартин наблюдал, как его любовь поднимается со стула и берет со стола длинный тонкий разделочный нож. Она приложила его к левому плечу Томаса Тикетта, надавила на лезвие и потянула надрез к середине грудины. Тикетт пронзительно закричал, кровь хлынула на скатерть. Мартин с трудом удержался, чтобы не закрыть ладонью глаза. Элис сделала второй надрез, начав с правого плеча. Соединив две красные линии в одну, она продолжила ее до самого паха. Кровь извергалась густыми потоками, разливаясь по столу и переливаясь через край. Вопли Тикетта заполнили пустоту черепа.
Их прервал выстрел. У Мартина зазвенело в ушах. Тело обдало волной тепла – он опустил взгляд и увидел мозг Тикетта: вся красная суть кусками разлетелась по столу, окропив собою сидевших, и сползала на мягкую землю.
В руке мистера Галли, стоявшего неподалеку, дымилось кремневое ружье. Он уставился на стол с выражением тревожного удивления, отчего стал похож на ребенка, затем открыл рот и произнес лишенные всякого смысла слова:
– У меня получилось, мисс! У меня получилось!
Он не отрывал взгляда от Тикетта, который, несмотря на смертельную рану, продолжал корчиться в немой агонии меж блюд.

* * *

С равнины дул горячий песчаный ветер. Проскользнув в трещину в теле ангела, он пролетел по полому нутру и достиг горла, вызвав дрожь в усохших голосовых связках. Как только этот аккорд достиг Ху Чао Сяна и его небольшую команду на веревочных лестницах, они тотчас прекратили свое занятие. Звук бритвой полоснул тела, и кровь заструилась из ноздрей и ушей. Все незначительные, мелкие воспоминания оказались сбриты и разлетелись в никуда; эти осколки своей души они никогда не смогут ни восстановить, ни вспомнить.
А затем в воздухе раздался звук пушечного выстрела. Сигнал капитана Туссена. Черный Закон был близок.
Мистер Ху рявкнул приказ, но в нем не было необходимости. Матросы уже поднимались к губе ангела, оставив несколько лотосов свисать на волокнистых нитях. С собой они взяли только то, что успели собрать. Все лучше, чем вернуться с пустыми руками.

* * *

Проклятые переходили с «Зубов Ангела» на «Стол Мясника» по перекинутой меж двух кораблей деревянной планке. В них не осталось ничего человеческого. Пожалуй, они больше походили на грубые изваяния, вылепленные из глины. Серая и мягкая кожа свисала с лиц как мокрое белье после стирки. Они медленно волочили ноги. Капитан Туссен едва не поторопил их, но знал, что ни одно человеческое указание не сработает. Теперь они являлись скотом, а капитаны – их хозяевами. Какая ирония.
Но он не был ни людоедом, ни работорговцем.
Как только последний из Проклятых ступил на палубу, их загнали в трюм. Они не выказывали ни сопротивления, ни осознания происходящего. Туссен надеялся, что, как только корабль выйдет из Темных Вод, Проклятые вспомнят свою жизнь. Конечно, могло случиться и так, что они навсегда останутся живыми трупами, обращающими к солнцу бледные глаза, в которых плещется Ад.
Но кроме Проклятых были и другие заботы.
За толпой стоял Иосия Тегель. На нем был все тот же коричневый китель, но теперь потрепанный и опаленный; длинная борода стала серебристо-белой как луна. Какая бы хаотичная сила ни толкала его на безумства при жизни, здесь она сослужила ему хорошую службу. Он излучал власть. Теперь он был созданием Темных Вод. Он был великолепен.
Тегель заговорил, и, хотя их разделяли десятки метров и шум экипажа, готовящегося к прибытию Черного Закона, Туссен слышал его слова так же ясно, как если бы их шептали ему на ухо.
– Идем со мной, Беверли.
Может, однажды он примет это предложение. Может, когда все закончится, он последует зову сердца.
Туссен перевел взгляд на приближающийся корабль, идущий с невероятной скоростью. Затем посмотрел на ангела, изо рта которого вылезали его люди, забрасывая для перевоза на корабль все, что успели собрать. Их сборы были неспешными – Черный Закон летел по волнам.
– Готовьте оружие, – приказал капитан.

* * *

Смех Элис вывел Мартина из оцепенения. Томас Тикетт тоже удивился. Пуля мистера Галли влетела в темя и застряла в мозгу, но он лежал, испуская кровавое желе на скатерть, и отказывался умирать. Мартин встал, внезапно ощутив вес красных брызг на рубашке. Он смахнул их рукой, словно крошки салфеткой.
– Элис, что происходит?
Она посмотрела на него; в ее глазах читался неподдельный восторг. За всем этим, что бы это ни было, стояла она. Почему она ничего ему не рассказала?
– Я готов, мисс Кобб. – Галли выронил ружье и начал теребить шнурки рубашки.
Абель Кобб растерянно поднялся из-за стола. Его пальцам не терпелось сомкнуться на шее Толстяка, поэтому он сделал шаг тому навстречу. Но тут вмешалась Элис: быстрым и уверенным движением она полоснула отца по огромному брюху сияющим, словно коготь, разделочным ножом. Кобб ахнул, схватив ее руку.
– Элис… – выдавил он и упал на колени под тяжестью вывалившихся кишок.
Мартину стало плохо. Он схватился за край стола, чтобы удержаться и не упасть. Потрясенный происходящим Рэндалл Мейджор не двинулся с места, но вскоре до Мартина дошло, что тот, скорее всего, был посвящен в намерения Элис и преданно ждал развязки.
– А как же Пир? – спросил Кобб, пока сгребал выскальзывающие на землю внутренности в охапку, заливаясь слезами. – Как же мой Пир?
– Вот же он, прямо у тебя в руках, – ответила Элис. – Ешь или умирай с голоду.
В ту самую секунду Мартин осознал, что самое серьезное препятствие их плану исчезло. Он посмотрел в сторону берега. Там, в бухте, «Стол Мясника» принимал на борт человеческий груз со второго корабля. Из жерла одной из пушек на правом борту, нацеленной в голову ангела, клубился дым от сигнального выстрела. Как по команде мистер Ху и кучка матросов поспешили по песку к воде, торопливо таща за собой связку лотосов. Они бежали к шлюпкам, оставленным на берегу.
Рэндалл Мейджор, молчаливо наблюдавший за всем со стороны, вдруг оживился.
– Они собираются бросить нас! Предатели!
– Думаю, вам лучше их остановить, – ответил Мартин.
В дальнейших указаниях Вирджинец не нуждался. Он вытащил из-за пояса пистолет и рванул к шлюпкам, выкрикивая ругательства. Мистер Ху обернулся. Первая шлюпка вошла в воду, а мистер Ху терпеливо ждал прибытия Мейджора.
– Элис, – сказал Мартин. – Время пришло. Идем.
Предвкушение путешествия кружило голову. Они были так близки к желаемому.
– Монах, – сказала Элис, поднимаясь на ноги.
Про монаха он успел забыть. Тот безразлично стоял у стола, не нарушая своего жуткого обета молчания. Мартин повернулся к Галли, который молча наблюдал за разыгрывающейся картиной.
– Мистер Галли! Монах! Присмотрите за монахом!
Галли в замешательстве переводил взгляд с Мартина на Элис. Он успел стянуть с себя рубашку – что, черт возьми, он собрался делать? – и стоял будто пораженный громом.
– Нет. Я не дам вам уйти. Она обещала, – сказал он, как мальчишка, лишившийся в одночасье всех своих светлых надежд.
– Что она обещала?
– Что это буду я. Что я буду Пиром. Только я. Я должен стать Пиром.
Лежавший на столе Тикетт решил уползти прочь, но руки скользили в луже крови, и он не мог найти опоры. Бо́льшая часть содержимого его головы к этому моменту уже высочилась наружу, и теперь от Томаса Тикетта не осталось ничего, кроме безмолвной агонии.
– Делайте, что говорю! – взревел Мартин.
Галли пришел в себя. Вытащив свой маленький нож, он тыкнул им в Мартина, будто пальцем.
– Я ведь предупреждал, что вам следует попридержать язык. Так что теперь я вырежу его из вашего рта.
Мартин сделал шаг назад.
– Не перечьте мне, мистер Галли.
Но Галли шагнул ближе, следуя за ножом словно за стрелкой компаса. Мартин снова отступил, но споткнулся и рухнул на землю. На мгновение ему открылся вид на изгиб черепа, заросший лозами, с которых свисали бутоны. Но потом Галли затмил весь мир своим телом. Мартин успел выкрикнуть имя Элис в последний раз, прежде чем толстые пальцы забрались в рот. Вслед за ними вошел нож. Боль пригвоздила Мартина к земле, и горло залило кровью.

* * *

– Руфус, не надо.
Слова прозвучали тихо, почти небрежно. Но тот продолжал исполнять свой кровавый замысел. Элис осторожно подошла к нему, сжимая в руке кровоточащий нож. С пляжа смутно доносились звуки перестрелки, завязавшейся между Рэндаллом Мейджором и мистером Ху с группой матросов. Они ее не волновали – Галли должен выполнить приказ, потому она сосредоточила все внимание на нем.
Однако стоило ей взглянуть в сторону монаха, как планы изменились. У стола, на котором трепыхался Тикетт, монаха больше не было. Сердце ухнуло в пятки. Без головы монаха они заплутают, и все усилия окажутся напрасными.
Черная фигура направлялась в противоположную от шлюпок сторону по мелководью, намереваясь покинуть череп ангела и, вероятно, вернуться в монастырь.
Прекрасно. Видимо, ей как мяснику Церкви Погребенных снова придется делать всю грязную работу самой. Искаженные вопли Мартина грохотали под куполом черепной коробки. Пусть попробует постоять за себя. Элис прошла мимо отца, и тот схватил ее за ногу окровавленной рукой, роняя охапку внутренностей на землю.
– Элис, – произнес Абель Кобб, – так Он придет?
Монах не успел уйти с мелководья. Справиться с ним не составило труда, но все же пришлось попотеть. Он не пытался сбежать, ведь даже не представлял, что она собиралась делать. Словно агнец на заклании. Элис вонзила нож под самое основание железного ящика. Кровь окропила лицо. Монах отшатнулся, ореол таинственности и благоговения рассеялся, когда он рухнул в воду, прижимая руки к горлу в попытках сохранить жизнь. Для удобства Элис наступила ногой на ящик, рубанула ножом по шее, и пальцы монаха попадали в воду маленькими колышками. Кровь забрызгала руки до локтей. Прибой побагровел.
Из вскрытого горла раздался высокий пронзительный свист и бритвой полоснул Элис по мозгу. Из глаз закапали кровавые капли. Она слушала язык Ада, язык своего Принца, язык самой любви и яростно продолжала пилить мягкую плоть, пока голова не отделилась от тела. Свист стих. Панель в основании ящика задвинулась, заключив все, что продолжал говорить монах, внутри. С ящиком в руках она вернулась на берег.
Неподалеку над распростертым телом Мартина стоял Галли, сжимая в ладони жуткий трофей. Перешагнув тело бывшего работодателя, он вытянул вперед руку, словно хотел подарить ей подарок.
– Лжец поплатился своим языком, – сказал Галли. – А теперь твоя очередь.

* * *

Мартин сплюнул кровь, но тут же захлебнулся новым потоком. Боль и смутное осознание своей кровавой участи содрогали тело, но образ Элис затмевал все вокруг. Он вытянул к ней окровавленную руку, пока Толстяк Галли надвигался на нее медленной смертью. Мартин хотел подняться на ноги, но каждый раз падал на землю. Он не мог ее спасти. И все было зря. Все насмарку из-за этого портового подонка.
Языка больше нет. Он не сможет поклоняться своему Богу. Больше не будет историй. Никогда.
Мартин перекатился на спину. Кровь заливала легкие и душила жизнь, а он завороженно смотрел на красные струи, вылетавшие изо рта. За ними виднелся изгиб черепа ангела, и Мартин поймал себя на мысли, что размышляет о размерах мозга, который когда-то занимал внутреннее пространство. Продолжают ли в этом месте жить кошмары былых дней? Неужели всех прибывших, словно пустые сосуды, наполнили призраки, и теперь им суждено испытать все сохранившиеся в памяти ангела ужасы? Как ни странно, эта мысль принесла утешение.
Мартин закрыл глаза и погрузился в смирение. Вся обязательства и последствия были забыты. Он стал осколком мертвого сна, и кровавые потоки уносили его прочь.

* * *

Когда Галли приблизился к мисс Кобб, вулкан гнева начал утихать. Позади по волнам перекатывалось тело монаха, лениво раскинув конечности. В правой руке она держала нож, с помощью которого принесла самую важную жертву своей жизни. Одурманенный душевной болью, Галли надвигался на нее. Где-то там, позади, тела Томаса Тикетта, Абеля Кобба и Мартина Данвуда складывались в живописную кровавую сцену. Тикетту и Коббу чудом удалось выжить; Галли не знал, как именно – то ли под влиянием черепа ангела, то ли из-за близости адской границы, – но причины его не интересовали. Все это значило одно: если бы мисс Кобб сдержала обещание, он увидел бы, как все они пожирают его тело. Его плоть могла бы стать воплощением самой любви; теперь, познав близость этой метаморфозы, он не мог выдержать ее утраты.
– Почему? – спросил Галли, подойдя к ней вплотную.
Нож ему ни к чему. Он не сможет убить ее. Смерти в этом месте не существовало. Вся тяжесть неудачи обрушилась на него, и он опустился на колени.
– Ты ведь сказала, что я достоин любви.
– Я соврала, – ответила Элис.
Она обошла его и направилась с головой Монаха Черного Железа к Данвуду.
Что ж, пускай получают то, о чем мечтали. Пускай разделят любовь на двоих. И если любовь навсегда останется для Галли недостижимой мечтой, так тому и быть. Он встал и направился к шлюпкам.

* * *

Времени совсем не осталось. Капитан Туссен приказал убрать планку меж кораблей. Они успели перегнать около шести десятков Проклятых. Он надеялся забрать чуть больше. Капитан Тегель неотрывно следил за ним с палубы своего корабля. Туссен всегда знал, что их встреча будет недолгой, и времени хватит лишь на то, чтобы исполнить задуманное. И все же не оставлял надежды. Теперь она невыносимо больно жгла его изнутри. Он хотел крикнуть, что вернется и заберет Тегеля с собой или примет предложение и останется в Темных Водах навсегда.
В последний раз он взглянул на пляж – туда, где устроили жуткий пир самые отвратительные человеческие создания, прибывшие к границе Ада, чтобы вознести хвалу тому, что вгрызалось в мягкое сердце. Работорговцы, завоеватели, убийцы, чревоугодники – все они жадно набивали утробы, прославляя гниль и смрад мира. Туссен с огромным удовольствием оставит их на берегу, но этого было недостаточно. Он приказал открыть огонь с правого борта: выпущенного в сторону пирующих железа хватило бы на то, чтобы в щепки разнести корпус целого фрегата.

* * *

Пушечные ядра посыпались на берег без предупреждения, и Галли не успел понять, как оказался в воздухе. Он больно приземлился, погрузившись в воду по пояс. Сквозь завесь дыма виднелись оторванные конечности, пятна крови и разбросанные потроха. От стола ничего не осталось. Вокруг того места, где он стоял, лежали останки плоти, в которых еще трепетала жизнь. Из кровавой трясины к небу вытянулась рука; ее пальцы тянулись к тому, чего ей уже никогда не достать. Мисс Кобб невозмутимо ползла по песку, словно не замечая оторванных до самых колен ног. На ее лице застыла жуткая ухмылка. Стоны мистера Данвуда раздавались из-за дымовой завесы, – несомненно, к нему она и направлялась.
Галли осмотрел себя. Не считая пары царапин, он был цел и невредим. Хлынувшая из бухты волна накрыла с головой, и он поспешил выбраться на берег. С каждым движением тело пронзала боль, словно кто-то вонзал в каждый сустав десяток ножей.
Неподалеку валялась отрубленная голова Монаха Черного Железа, так и не вынутая из ящика. Задыхаясь, Галли с трудом встал на ноги и вытащил ящик из песка. Если Данвуд и мисс Кобб все еще собираются отправиться в путешествие по Аду, делать им это придется без своего драгоценного атласа. Такова его месть.
Пошатываясь, он направился к последней оставленной шлюпке. Мистер Ху пытался столкнуть ее в воду. Рядом на поверхности качался Вирджинец: в груди зияла огнестрельная рана, лицо заплыло синяками. Он открывал и закрывал рот, пытаясь выдавить из себя слова. Но слова были слишком далеки. С каждой волной прибой уносил тело все дальше от берега.
Галли затащил железный ящик в шлюпку, затем навалился на нее плечом и вместе с мистером Ху протолкал ее по бурунам к глубине. Они выбрались из воды, не обмолвившись и словом, и сразу же налегли на весла. Вдалеке «Стол Мясника» развернулся ко входу в бухту, пока два других корабля завязали перестрелку. Галли не понимал происходящего, только отчаянно желал вернуться на борт. Хотел навсегда избавиться от нарциссов, предателей и низкопоклонников. Снова вдохнуть родной запах доков, жить по понятным законам и занять свое место в иерархии. Галли хотел вернуться домой.

* * *

Черный Закон был совсем близко. У борта собрались фигуры, готовые к абордажу. Их кожа дымилась, отчего лица казались размытыми пятнами. Создания из тлеющего пепла жаждали одного: огня.
Капитан Тегель протиснул «Зубы Ангела» меж двух кораблей в попытке выиграть для Туссена время. Матросы согнали Проклятых под палубу; туда же отнесли все лотосы, кроме одного. Капитан Туссен уже собирался отдать приказ исполосовать монстра, чтобы вернуться в Мексиканский залив, как его опередил крик, донесшийся из вороньего гнезда.
– Капитан! Мистер Ху на подходе!
И действительно: на пару с Руфусом Галли он греб к кораблю.
На другой стороне Черный Закон сцепился с «Зубами Ангела». Воздух разбух от звона клинков, выстрелов и запаха горящего мяса. Мужчина, которого Туссен так любил, рисковал всем, чтобы его спасти.
– Капитан, нам нужно уходить.
– Мы дождемся мистера Ху, – ответил Туссен.
– Но…
– Мы дождемся его.
За эти несколько минут Черный Закон расправился с «Зубами Ангела». Иосия Тегель сломался под напором темной силы – он не умрет, но пойманных в Темных Водах ждет еще более мрачная участь. Слезы обожгли глаза, Туссен отвернулся прочь. Полдюжины абордажных крюков взмыли в небо, а затем впились в борт «Стола Мясника». Черный Закон представлял собой оживший пепел; стоило им подойти ближе, как дерево и парусина задымились.
Мистер Ху вместе с низкорослым бандитом подплыли к «Мяснику», матросы сбросили веревочную лестницу. Мистер Ху резво вскарабкался наверх, где его схватили за ворот рубашки и затащили на палубу. Толстяк Галли взял железный ящик в одну руку и неуклюже пытался взобраться по лестнице следом.
– Режь веревку, – приказал Туссен.
Сверкнув на солнце, нож перерезал веревки лестницы – и Галли рухнул обратно в шлюпку.
– Нет! НЕТ! – закричал он, но капитан отвернулся и отдал приказ отплывать.
Топор глубоко вонзился в стебель лотоса. Языки пришли в движение. «Стол Мясника» покинул Темные Воды, утянув шлюпку Галли вслед за собой.

* * *

Мартин открыл глаза. Элис сидела рядом. Его грудная клетка была похожа на вспоротый пушечным ядром орех. Она погрузила руки внутрь его тела, вытянула влажный кусочек и отправила его в рот. Затем, не мешкая ни секунды, все повторила. Она не понимала и не осознавала, что делает. Ее глаза были пусты. Элис больше не существовало. Ее поглотила слепая неутолимая жажда. Мартин хотел произнести ее имя, но мучительная агония пронзила тело.
Он не желал подобного конца. Это не любовь. Это зверство.
«Пожалуйста, – взмолился он, – пусть я сойду с ума. Пусть я сойду с ума. Пожалуйста, позволь мне сойти с ума».

* * *

Оставив за собой след из обломков «Зубов Ангела», Черный Закон устремился в распахнутый череп, внутри которого в свете заходящего солнца беспомощно трепыхались участники Пира. Абель Кобб, Томас Тикетт, дрейфующее тело Рэндалла Мейджора, уцелевшие прихожане Церкви Погребенных, Мартин и Элис. Все они погрязли в красном месиве, обращая каждый всхлип и стон боли к своему Господину. Кровоточащими телами они рисовали Его портрет; под звуки их вопящих глоток Он открывал свое око.

* * *

В заливе их поджидали Ангелы-падальщики. «Стол Мясника» появился на том самом месте, где исчез, и вздымающиеся волны столкнули шлюпку Руфуса Галли с корпусом корабля. «Возмездие» наконец нагнало их, и матросы расчехлили брезент, приводя пушки в боевую готовность. Капитан Туссен не был готов к этой встрече. Не успев смириться с потерей Тегеля и сориентироваться после перехода, он потерял несколько драгоценных секунд, глупо уставившись на вражеский корабль и на уродливое существо, которое когда-то звалось Бонни Монго, взгромоздившееся на мачте, словно адский стервятник. «Возмездие» накрыло «Мясника» полным бортовым залпом, с треском разламывая мачту, превращая паруса в решето и спутывая канаты в одну большую сеть. Пушечное ядро снесло голову стоявшему рядом матросу.
Мистер Ху схватил капитана и оттащил его в сторону, но бежать было некуда. Ангелы-падальщики сбрасывали человеческие костюмы, будто окровавленные простыни; тот, что все еще носил на себе тело кальмара, обхватил огромными щупальцами брюхо корабля и разорвал его пополам. В воду посыпались обломки, перемолотые тела матросов и собранные лотосы; спасенные Проклятые исчезали в синей глубине как тяжелые камни. Ангелы-падальщики бросились за ними, оставляя после себя бурлящую воду.
Один из них свернул к шлюпке Галли, бросаемой пенящимися волнами из стороны в сторону, и схватил железный ящик своим когтем, пробивая дыру. Прилетевший обломок рангоута врезался в Падальщика, загоняя его под воду. Ящик упал обратно в шлюпку. Галли в панике схватил весла и начал грести прочь, несмотря на усталость.
Вскоре он остановился, чтобы наблюдать, как «Стол Мясника» погружается в воду. Тут и там выжившие цеплялись за обломки брусьев и досок. Их крики перекатывались по волнам. Он не отвечал на их зов.
«Возмездие», лишившись своих чудовищных командиров, подчинялось капризам моря. Оставшиеся члены экипажа не испытывали ни малейшего желания брать командование кораблем. Гнет божественного могущества убил в них волю. От них не осталось ничего, кроме безмолвной покорности. Вскоре один из фонарей соскочил со стола и закатился в грузовой отсек. Через час пламя охватило весь корабль. Галли долго рассматривал догорающие обломки. К сумеркам их разделяли лиги, но он еще мог разобрать горящий факел, окруженный первыми ночными звездами.
Галли не умел читать созвездия. На шлюпке не было паруса. Он обессиленно сделал несколько взмахов веслом и сдался на волю судьбе: закрыл глаза, прислушался к ударам волн о корпус шлюпки, представляя, что слышит шум Темзы, бьющейся о столбы лондонского причала. Ближе к ночи он ненадолго задремал, и ему приснился шепчущий голос. Голос говорил на неизвестном языке, но порождал в голове знакомые привычные мысли. Мысли, окрашенные кровью. Мысли об убийстве. Ему снилась мать, безмолвно и неустанно раскачивающаяся в кресле в темноте маленькой квартирки. Она часто рассказывала ему историю о ведьме в черном, которая жила в дымоходе и выползала оттуда в полночь, чтобы полакомиться маленькими мальчиками. Он не знал ни материнской нежности, ни ласки. Ему снился сдержанный и суровый отец, охваченный чудовищной яростью и умерший от разрыва сердца, когда Галли был ребенком.
Яркое солнце разбудило его. Но голос продолжал шептать. Слипшимися глазами Галли всматривался в светлый яркий воздух, пока лучи поджаривали неприкрытую шею. Он звал родителей. Но вскоре опомнился и замолчал. Тогда он пнул ногой черный железный ящик, и тот перевернулся продырявленным Ангелом боком кверху. Из дыры сочился шепот. Кожа на кончиках пальцев потрескалась и обуглилась. Галли потер глаза, на руках осталась липкая кровь.
– Ты что такое? – обратился он к ящику.
Затем он вспомнил о словах Мартина: отрубленная голова монаха являлась атласом Ада. Она все повторяла свою ужасную литанию, перечисляя всевозможные ориентиры пылающих земель – Вздымающиеся Горы, Мельницы Любви, Поля Скорби; повторяла дороги путников – приспешников Ползущего Глаза и Вуайеристов, пилигримов и священников, а также всех тараканов Рая. Он не мог разобрать ни слова, но видел эти места так, будто сам в них побывал. Лига за лигой Руфус Галли слушал рассказ атласа, пока волны залива толкали его шлюпку по раскаленному воздуху к болотистым берегам Французской Луизианы.
Когда шлюпка запуталась в корнях деревьев, Галли утратил свою прежнюю форму. По всему телу расцвели опухоли и наросты – во рту, под веками, в ушах, подмышках и на шее. Шепот выжег его внутри и снаружи. Из ноздрей беспрерывным шлейфом тянулся дым. Угольки жизни догорали в сознании, пока Галли парил и ликовал над живописным кровоточащим раздольем Ада.
Со временем дерево прогниет, железный ящик исчезнет в топи, а шепот монаха затихнет на многие поколения. Но сейчас Руфус Галли распластался на дне шлюпки, чтобы болотные паразиты могли закатить грандиозное пиршество. Они принялись поедать еще живое теплое тело, и он благодарно вздохнул, укрытый ковром мух.
– Я люблю тебя, – сказал он. – Я люблю тебя, люблю тебя, люблю.

Благодарности

Прежде всего, я хочу поблагодарить мою дочь Мию, которая выслушивала рассказы от начала до конца, переживала все одолевавшие меня тревоги, сомнения и темные времена, а также принимала активное участие в нелепых разговорах. («Знаешь, я тут придумал сцену, в которой ангел вселяется в гигантского кальмара… Или это уже слишком?») Она – мой компас, и я люблю ее всем сердцем.
Я хочу поблагодарить своего агента Рене Цукерброт и ее ассистентку Энн Хоровитц, из литературного агентства Massie &amp; McQuilken, которые отредактировали и вылощили мою рукопись в рекордные сроки, доведя ее до совершенства. Рене оказала мне помощь, о которой я не мог и мечтать.
Также хочу выразить благодарность Джо Монти, Бриджит Мэдсен, Гэри Саншайну, Бет Адельман и Майклу Маккартни из издательства Saga Press – за то, что так быстро приняли книгу. Но, прежде всего, спасибо за то, что верили в меня. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы оставаться достойным вашей веры.
Спасибо моему киноагенту, Шону Дейли, который изменил всю мою жизнь. А также Бабаку Анвари, блестящему писателю, режиссеру и другу, – наши долгие беседы о «Зримой скверне» не только пошли на пользу рассказу, но и помогли написать сценарий. Спасибо Лукану То, Кристоферу Коппу, Киту Фрейзеру, Эндрю Харви и всей команде студии Annapurna Pictures – за то, что я всегда чувствовал себя там желанным гостем.
Спасибо первым читателям – за то, что высказали мысли, замечания и поддержку, пока я писал рассказы: Дейлу Бейли, Мэтью М. Бартлетту, Эйприл Уайт, Хизер Уискарсон, Алисии Грейвс, Хизер Клитероу, Карен Такер, Мэри Лоус, Люку Фору. И всем писателям из кружка Sycamore Hill и школы искусств Arrowmont.
Хочу выразить особую благодарность Джереми Дункану, который нарисовал замечательные черно-белые иллюстрации для «Стола Мясника» много-много лет назад, когда этот рассказ был личным проектом под названием «Жрец Каннибалов Новой Англии». Может быть, Джереми, однажды эти иллюстрации увидят свет!
Спасибо редакторам, которые купили или перепечатали рассказы, а также помогли мне сделать их такими, какими они представлены в сборнике: Эллен Датлоу (прошедшая весь путь со мной от начала до конца), Келли Линк и Гэвин Дж. Грант, Кристофер Голден, Джон Джозеф Адамс, Джо Хилл, Майкл Келли, Кейт Коджа, Рэнди Чандлер, Шерил Малленакс, Майкл Уилсон и Дэн Ховарт.
Особую признательность выражаю Келли и Гэвину, чья поддержка и щедрость позволили рассказам совершить необычное путешествие, кульминацией которого стал томик в ваших руках. Я никогда этого не забуду.
Спасибо маме и брату – за то, что неустанно и непоколебимо поддерживали меня.
Огромное спасибо всем, кто приобрел «Землю монстров», рассказал о них или заставил прочитать друзей. Эта маленькая книжка затронула сердца многих, и в этом ваша заслуга. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы оставаться достойным такого подарка.
И, наконец, спасибо моему отцу, он был моей твердыней и оплотом всей моей жизни. Он умер в конце 2015 года. Мне жаль, что он так и не увидел фильма. Я скучаю по тебе, папа.

Земля монстров

Маме и папе, Джесс и Мии

Наверное, я хотел все уладить, пока моя жертва не повернула ко мне прелестное заспанное лицо. Она глядела доверчиво, она забыла ссору, и даже это разозлило меня. Какие мы, люди, плохие, а еще говорят, что нас создал Бог!
Грэм Грин. Конец одного романа 

Куда глаза глядят

Он не выглядел как мужчина, способный изменить ее жизнь. Он был большим, увитым жгутами мускулов, заработанных трудом на морских нефтяных платформах, и склонным к полноте. Лицо его казалось широким и неоскорбительно-уродливым, будто всю жизнь он провел, получая и нанося удары. Мужчина был одет в коричневый непромокаемый плащ, защищавший от легкой утренней мороси и чего-то более сильного, тревожно маячившего на горизонте. Тяжело дыша и медленно двигаясь, он отыскал себе кабинку у окна с видом на воду и рухнул на сиденье. Взяв заляпанное сиропом меню, мужчина погрузился в него, со вниманием ученого, расшифровывавшего текст на среднеанглийском. Он был похож на любого другого посетителя, когда-либо заходившего в эту закусочную. Он не казался ни началом, ни окончанием.

Мексиканский залив и вся земля были в тот день синими и спокойными. Маленький городок Порт-Фуршон, как морской желудь, цеплялся за южное побережье Луизианы, а за его пределами, насколько хватало глаз, простиралась водная гладь. Вдалеке, на таком расстоянии невидимые, вели свою деятельность буровые вышки и рабочие, на плечах которых покоилась городская экономика. По вечерам Тони видела огни, тянувшиеся вдоль горизонта, как свечи по вестибюлю. Утренняя смена близилась к концу; зал был практически пуст. Ей нравилось проводить мертвые часы на балконе закусочной, глядя на воду.
Ее мысли омрачал полученный в то утро телефонный звонок. Гвен, ее трехлетняя дочка, все чаще демонстрировала неприязнь к мужчинам, работавшим в детском саду «Солнечный свет»; в последнее время девочка даже кусалась и пинала их под ребра, когда они склонялись к ней, чтобы успокоить. Несколько дней назад, когда Тони зашла в садик, ее отвела в сторонку поджидавшая в засаде социальная работница, которая заговорила с ней тихим сладеньким голоском; которая раздражающе коснулась ее руки и сказала: «Никто вас не осуждает; мы всего лишь хотим помочь». Соцработница упомянула слово «психолог» и спросила про ситуацию в семье. Тони была смущена и разъярена, но закончить разговор у нее получилось лишь невнятным обещанием поговорить в другой раз. То, что ее дочь уже сейчас проявляла настолько вопиющие признаки социальной дезадаптации, ошеломило Тони, она отчаялась и теперь чувствовала себя обманутой.
Все это снова подтолкнуло к мыслям о Донни, который бросил ее несколько лет назад и уехал в Новый Орлеан – так Тони стала матерью-одиночкой в двадцать три года. В то утро, глядя поверх перил на неостановимую череду волн, она желала ему смерти. Направила это пожелание через многие мили, прямиком в его сердце.

– Решили, что будете заказывать? – спросила она.
– Э… только кофе. – Он посмотрел на ее груди, потом – в глаза.
– Сливки, сахар?
– Нет, спасибо. Просто кофе.
– Как пожелаете.
Помимо него, единственным посетителем был Чеканутый Клод, который сидел у двери, доверительно беседуя с остывающей яичницей-болтуньей, и слушал радио через наушники. Из его ушных раковин вытекал дребезжащий рев. Педро – повар, чье большое круглое тело скрывалось под множеством слоев перепачканной белой униформы, – бездельничал за стойкой, зачарованный журналом для гитаристов, раскрытым у кассового аппарата. Позади него дремала кухня, тяжело дыша луком и подгоревшим маслом. Ей предстояло отсыпаться почти все время до середины недели, когда на платформах сменятся вахты, после чего переменчивые потоки мужчин захлестнут маленький город.
Поэтому, принеся посетителю кофе, Тони не стала возражать, когда он попросил ее составить ему компанию. Она налила чашечку и себе, а потом села напротив него, довольная, что может дать немного покоя ногам.
– У тебя нет бейджика с именем, – сказал мужчина.
– О… Наверное, потеряла где-нибудь. Меня зовут Тони.
– Очень милое имя.
Она саркастически усмехнулась:
– Да фиг там. Это сокращение от Антуанетты.
Он протянул руку и сказал:
– Я – Алекс.
Тони протянула свою, и они скрепили знакомство рукопожатием.
– В море работаешь, Алекс?
– Иногда. Правда, давненько там не бывал. – Он улыбнулся и вгляделся в кофейную муть. – Много времени провел в разъездах.
Тони вытряхнула из пачки сигарету и закурила.
– Звучит интересно, – соврала она.
– Не думаю, что это и правда так. Но, готов поспорить, что интересно иногда бывает здесь. Готов поспорить, что сюда какие только люди не заходят.
– Ну… Наверное.
– Как давно ты тут работаешь?
– Года три.
– Нравится?
Тони почувствовала вспышку злости.
– Ага, Алекс, охренеть как нравится. Кому бы не понравилось?
– Эй, прости. – Он примирительно поднял руки. – Извини меня.
Она покачала головой, сразу же устыдившись.
– Нет. Это ты меня извини. Видимо, слишком загрузилась сегодня. Здесь нормально.
На губах Алекса появилась нахальная полуулыбка:
– Так почему бы тебе не прогуляться со мной после работы? Может, я помогу тебе отвлечься. – Между ними на столе лежали его мощные руки. Они выглядели так, будто способны дробить камни.
Тони улыбнулась ему:
– Сколько ты меня знаешь? Пять минут?
– Ну что сказать, импульсивный я парень. К черту осторожность! – Алекс осушил чашку в два огромных глотка, словно иллюстрируя свое безрассудство.
– Что ж, давай я принесу тебе еще кофе, Сорвиголова. – Она похлопала его по руке и поднялась.

Именно безрассудный импульс ненадолго вернул Донни к ней около года назад. После телефонных разговоров, постепенно ставших из навязчивых игривыми, а затем – по-новому интересными однажды в пятницу днем он вернулся в Порт-Фуршон на своем распадающемся синем «Пинто», чтобы провести выходные с Тони и Гвен. Начиналось все неплохо, хотя разговора о том, что будет после выходных, не заходило.
Гвен тогда только начала ходить в садик. Резкое расширение границ мира вскружило девочке голову, ею то и дело овладевали сильные эмоции: разнообразные виды злости циклонами проходили через маленькое тельце, и никакое количество материнских объятий не могло ее угомонить.
Хотя Донни в этом не признавался, Тони знала: он интересовался дочерью и удовлетворил свое тщеславие, поняв, что она вырастет отражением его внешности и характера.
Но Гвен отказывалась участвовать в создании хоть какого-то флера таинственности, который мог бы удержать отца; вместо этого она показывала себя такой, какой знала ее Тони: розовой, пухлой, крохотной совокупностью плоти и свирепости, которая хихикала или бесилась, не видя, похоже, между этим никакой разницы; которая двигалась неловко и будто бы вовсе не обладала ни малейшими признаками красоты или ума.
Однако дочка, кажется, не слишком беспокоила Донни, и секс с ним был так же хорош, как и прежде. А когда он сказался больным, чтобы не ехать на работу в понедельник, Тони начала надеяться на что-то продолжительное.
Днем в воскресенье они решили уложить Гвен пораньше и освободить вечер для себя. Но сначала им предстояло ее искупать, и Донни с видом человека, работающего со взрывчаткой, взял эту ответственность на себя. Он заполнил ванну водой на восемь дюймов и опустил туда девочку. Уселся и стал смотреть, как, нахмурив лобик, та занялась серьезным делом – игрой: роняла в воду бутылочки с шампунями, двигала их, как корабли по морю. Тони, сидевшая позади Донни на крышке унитаза, вдруг поняла, что это ее семья. Она словно парила, довольная.
Потом Гвен внезапно поднялась из воды и радостно захлопала в ладоши:
– Две! Две каки! Одна, две!
Пораженная, Тони увидела две небольшие какашки, устроившиеся на дне ванны, их чуть колебали волны, которые подняла топочущими ножками Гвен. Донни вскинул руку и отвесил дочери плюху. Гвен ударилась о стену и с громким плеском упала в воду. А потом завопила. Это был самый отвратительный звук, какой доводилось слышать ее матери.
Тони смотрела на Донни, раскрыв рот. Она не могла найти в себе силы сдвинуться с места. Девочка, сидевшая на заднице в грязной воде, заполняла крохотную ванную звуком, похожим на сирену воздушной тревоги, и Тони просто хотелось, чтобы она заткнулась, заткнулась, заткнула свою сраную пасть.
– Заткнись, чёрт бы тебя побрал! Заткнись!
Донни посмотрел на нее, на лице его проступила нечитаемая мешанина беспорядочных чувств; он поднялся и грубо протолкнулся мимо нее. Вскоре Тони услышала, как захлопнулась дверь. Его машина завелась, и он уехал. Она смотрела на свою безутешную дочь и пыталась унять неожиданный буйный гнев.

Она снова наполнила чашку Алекса и села напротив него, оставив кофейник на столе. Достала из пепельницы сигарету и тут же увидела, что та в ее отсутствие погасла.
– Зараза, – сказала Тони.
Алекс кивнул.
– Я в бегах, – сказал он.
– Что?
– Это правда. Я в бегах. Я угнал машину.
Встревоженная, Тони выглянула в окно, но парковка находилась с другой стороны закусочной. Отсюда был виден только залив.
– Зачем ты мне это рассказываешь? Я не хочу об этом знать.
– Это универсал. Не могу поверить, что он вообще еще ездит. Я был в Морган-сити, и мне нужно было быстро оттуда убраться. Машина стояла рядом. Я ее угнал.
У Алекса были глаза одержимого, и, несмотря на улыбку, он все равно казался взбудораженным: барабанил пальцами по столу, а жилы на его руках выпирали как тросы. Тони ощущала нарастающую тревогу вкупе с приливом возбуждения. Он был опасен, этот мужчина. Он был как падающий молот.
– Кажется, я не нравлюсь тому парню, – сказал Алекс.
– Что? – Тони обернулась и увидела, как Чеканутый Клод, даже не прожевав еду, с отвисшей челюстью, в ступоре пялится на Алекса.
– Это просто Клод, – сказала Тони. – Он всегда такой.
Алекс все еще улыбался, но улыбка приобрела иной оттенок; Тони не могла понять, какой, но он рождал в ней странное, эйфорическое чувство.
– Нет, кажется, дело во мне. Он постоянно сюда глядит.
– Серьезно, Клод нормальный. Он безобидный как котенок.
– Я хочу тебе кое-что показать. – Алекс запустил руку в плащ, и на мгновение Тони подумала, что сейчас он достанет пистолет и начнет стрелять. Она не ощущала стремления убежать; она ждала, что будет дальше. Но он всего лишь достал измятую панаму. Ее изрядно скомкали, чтобы уместить в карман, и, очутившись на свободе, она начала распускаться, точно бутон.
Тони оглядела ее:
– Это панама.
Он смотрел на панаму так, словно ожидал, что та поползет по столу с какими-то чудовищными намерениями.
– Это предмет ужасной силы, – проговорил он.
– Алекс… это панама. Такая штука, которую на голову надевают.
– Ее хозяин – тот парень, у которого я украл машину. Вот, – сказал он, подталкивая панаму к Тони. – Надень.
Тони подчинилась. Она уже устала от его внезапной серьезности и решила немножко пококетничать. Коснулась плеча подбородком и надула губки, поглядывая на Алекса краем глаза, как, по ее мнению, делала бы модель.
Он улыбнулся:
– Кто ты?
– Я супермодель.
– Как тебя зовут? Откуда ты?
Тони изобразила легкий, с придыханием, голос:
– Меня зовут Вайолет, я из Лос-Анджелеса, я вышагиваю по подиуму, и кроме этой панамы на мне ничего нет. Все меня обожают и фоткают.
Она смущенно рассмеялась; Алекс склонился к ней через стол, улыбаясь. Она видела кончик его языка между зубов. Секунду он просто смотрел на нее.
– Видишь? Она могущественна. Ты можешь стать кем угодно.
Тони вернула ему панаму, неожиданно упав духом. Произнеся это, Алекс как будто разрушил чары.
– Не уверена, – ответила она.
– Знаешь, – сказал Алекс, – тот парень, у которого я украл машину, сам, оказывается, был кем-то вроде вора. Видела бы ты, что он там оставил.
– Так, может, покажешь?
Он снова улыбнулся, оглядел почти пустую закусочную.
– Сейчас?
– Нет. Через полчаса. Когда смена закончится.
– Но там все упаковано. Этим штукам нельзя просто так валяться.
– Тогда можешь показать у меня дома.
Так они и договорились. Тони поднялась и подготовила рабочее место для следующей смены; пришлось заменить несколько упаковок кетчупа и снова заправить кофеварку. Она наполнила чашку Чеканутого Клода и выдала ему еще десяток пакетиков сахара, которые он методично вскрыл и высыпал себе в кофе. Когда пришла сменщица, Тони повесила фартук у станции официанток, и Алекс присоединился к ней по пути к двери.
– Нам надо будет заехать в детский сад и забрать мою дочку, – предупредила она.
Если эта новость и расстроила Алекса, виду он не подал.
Проходя мимо столика Клода, они услышали доносящийся из его наушников грохот.
Алекс скривил губы:
– Идиот. Как он свои мысли-то слышит?
– Он не слышит. В этом вся суть. У него голоса в голове. Он врубает радио погромче, чтобы их заглушить.
– Шутишь.
– Не-а.
Алекс остановился и обернулся, с новым интересом изучая затылок Клода.
– И сколько у него там народу?
– Никогда не спрашивала.
– Охренеть.
На улице садилось солнце, день начинал остывать. В какой-то момент дождь перестал, и мир засветился ярким, мокрым сиянием. Они решили, что Алекс поедет следом за Тони в своей машине. Это был старый, ржавый «катафалк» семидесятых годов; в багажнике у него лежали несколько сваленных друг на друга коробок. Тони не обратила на них внимания.

Переступая порог своей маленькой квартиры, Тони уже знала, что в конце концов они займутся любовью, и обнаружила, что пытается представить, каково это будет. Она следила за тем, как он ходит, отмечала плавность движений его тела, осторожную сдержанность, с которой Алекс вел себя в гостиной, полной хрупких вещей. Тони видела выглядывавшую из-под его одежды кожу, смотрела, как она растягивается и движется.
– Не беспокойся, – сказала она, коснувшись его спины между лопатками. – Ты ничего не разобьешь.
Больше ее беспокоила Гвен. Выпущенная в квартиру юркой рыбкой, она со звонким вскриком скрылась от незнакомого мужчины, рядом с которым была так тиха и уныла, в темных гротах своего дома.
– Здесь очень мило, – сказал Алекс.
– В основном всякие безделушки. Ничего особенного.
Он покачал головой, словно не поверил. Квартира Тони была украшена по большей части переданными ей по наследству обломками жизни бабушки: безликими гобеленами, обшарпанной старой мебелью, перевидавшей слишком много безобразно расплывающихся, дряхлеющих тел; а также большой и нелепой коллекцией стеклянных фигурок – прыгающих дельфинов, спящих драконов и тому подобного. Все это должно было создавать уют и успокаивать, но только напоминало ей о том, как далека она от жизни, о которой мечтает. Квартира выглядела беспомощной подделкой, и Тони ненавидела ее всей душой.
Пока что Алекс не заговаривал ни о том, что нашел в машине, ни о панаме в своем кармане. Похоже, его больше интересовала Гвен, которая выглядывала из-за угла гостиной, окидывая его подозрительным и жадным взглядом, и которая, казалось, предвидела, что из-за этого огромного чужого человека, сидевшего на мамином диване, их ждут большие потрясения.
Он был мужчиной – это Гвен поняла сразу – а значит, существом опасным. Он заставит маму вести себя ненормально; может даже плакать. Мужчина был слишком большим, словно великан из книжки со сказками. Она гадала, не ест ли он детей. Или мам.
Мама сидела рядом с ним.
– Мама, иди сюда. – Гвен шлепнула себя по бедру, как делала Тони, когда хотела, чтобы дочь ее слушалась. Может, получится увести ее от великана, и они переждут в кладовке, пока он не заскучает и не уйдет. – Сюда, мама, иди сюда.
– Гвен, пойди поиграй.
– Нет! Иди сюда!
– Она не слишком хорошо себя ведет в присутствии мужчин, – сказала мама.
– Это ничего, – ответил великан. – Я в последнее время тоже. – Он похлопал по подушке рядом с собой. – Подойди сюда, малышка. Давай поздороваемся.
Гвен, встревоженная таким поворотом событий, отступила за угол. Они сидели в гостиной, где были ее постель и ее игрушки. Позади зевала темной пастью мамина спальня. Девочка села между двумя комнатами, обхватила руками коленки и стала ждать.

– Она так боится, – сказал Алекс, когда девочка скрылась из вида. – Знаешь, почему?
– Ну, потому что ты большой и страшный?
– Потому что она уже знает о возможностях. Пока у тебя есть выбор, ты боишься поступить неправильно.
Тони отстранилась от него и недоверчиво улыбнулась:
– Ладно, Эйнштейн. Полегче с философией.
– Нет, правда. Она сейчас, будто тысяча разных людей одновременно, и все они готовы воплотиться, но каждый раз, когда она делает выбор, кто-то из них уходит навсегда. В итоге варианты заканчиваются, и ты останешься тем, кто ты есть. Она боится за ту себя, которую потеряет, подойдя ко мне. За ту, кем может никогда не стать.
Тони подумала о своей дочери и не увидела в ней ничего, кроме череды запертых дверей.
– Ты пьяный?
– Что? Ты же знаешь, что я не пил.
– Тогда перестань нести то, что несешь. Я этого дерьма наелась на всю оставшуюся жизнь.
– Господи, извини.
– Забудь. – Тони встала и зашла за угол, чтобы взять дочку на руки. – Мне надо ее искупать и уложить спать. Если хочешь ждать – дело твое.
Она отнесла Гвен в ванную и приступила к ежевечернему ритуалу. Сегодня ей слишком отчетливо мерещилось присутствие Донни, а дилетантские философствования Алекса звучали слишком похоже на его речи после лишней кружки пива. Отчасти Тони надеялась, что ее материнские хлопоты наскучат Алексу и тот уйдет. Она ждала хлопка входной двери.
Вместо этого она услышала шаги у себя за спиной и почувствовала тяжелую руку на своем плече. Ладонь мягко сжалась, и рядом с Тони воздвигся Алекс. Он сказал Гвен что-то доброе и убрал мокрую прядку с ее глаз. Тони почувствовала в груди какое-то движение, медленное, но мощное, словно Атлант разминал плечо.
Неожиданно Гвен взвизгнула и рухнула в воду, окатив их обоих. Алекс потянулся, чтобы не дать ей удариться головой о фаянс, и в благодарность получил пинок в зубы. Тони отпихнула его плечом и вытащила дочь из ванны. Крепко прижала к груди и зашептала на ушко материнские заклинания. После недолгого сопротивления Гвен наконец угомонилась в маминых объятиях и тихо заскулила, сосредоточив все свое внимание на теплой родной ладони, скользящей по ее спине вверх и вниз, вверх и вниз, пока, наконец, энергия не покинула девочку совсем, и она не погрузилась в настороженную дремоту.
Одев и уложив Гвен, Тони переключилась на Алекса:
– Давай приведем тебя в порядок.
Она отвела его обратно в ванную. Отдернула шторку, указала на мыло с шампунем, сообщила: «Они пахнут цветочками, но свое дело делают», – но все это время Алекс неотрывно смотрел на нее, и Тони подумала: вот оно, так все и произойдет.
– Помоги мне, – сказал он, поднимая руки над головой. Тони тускло улыбнулась и начала его раздевать. Она разглядывала его обнажавшееся тело, а когда Алекс остался без одежды, прижалась к нему и пробежала пальцами по его коже.

Позже, когда они вместе лежали в постели, Тони сказала:
– Прости за сегодняшнее.
– Она просто ребенок.
– Нет, я о том, что сорвалась на тебе. Не знаю, почему так вышло.
– Все нормально.
– Мне просто не нравится думать о том, что могло бы быть. Это бессмысленно. Иногда мне кажется, что о жизни и говорить-то незачем.
– Даже не знаю.
Тони смотрела на маленькое окошко напротив кровати, наблюдая сквозь него плывущие по небу аспидно-серые тучи. За ними скрывались звезды.
– Ты не расскажешь, зачем угнал машину?
– Мне пришлось.
– Но почему?
Алекс немного помолчал.
– Не важно, – ответил он наконец.
– Если ты мне не расскажешь, я решу, что ты кого-нибудь убил.
– Может, и так.
На минуту Тони задумалась об этом. Было слишком темно и ничего толком не видно, но она все равно обвела спальню взглядом, зная расположение каждого предмета мебели, каждого израсходованного тюбика помады и каждой покосившейся стопки модных журналов. Тони могла посмотреть сквозь стены и ощутить тяжесть фигурок, под которой прогибались полки. Она попыталась представить каждую в отдельности, словно подыскивая ту, что станет оберегом от этого разговора и странного торжества, которое он в ней пробуждал.
– Ты его ненавидел?
– Я никого не ненавижу, – ответил он. – Хотел бы. Хотел бы я быть на это способным.
– Ну же, Алекс. Ты у меня дома. Ты должен мне хоть что-то рассказать.
После долгого молчания он заговорил:
– Парень, у которого я украл машину. Я его зову мистером Серым. Никогда не видел его вживую, только во сне. Ничего о нем на самом деле не знаю. Но я не думаю, что он человек. И уверен, что он меня преследует.
– В смысле?
– Я должен тебе показать.
Не говоря больше ни слова, он встал и натянул джинсы. Она чувствовала нарастающее в нем волнение, и оно порождало в ней схожие чувства. Тони вышла из спальни следом за ним, по дороге натягивая длинную футболку. В гостиной крепко спала Гвен; они переступили через ее матрас по пути на улицу.
Трава была мокра под их босыми ногами, воздух тяжел от соленого запаха моря. Припаркованная у тротуара машина Алекса жалась к земле, как огромный жук. Он открыл багажник и подтащил к ним ближайшую коробку.
– Смотри, – сказал он, открывая ее.
Поначалу Тони не осознала, на что именно смотрит. Ей показалось, что на груде кожаных курток лежит кошка, но этого быть не могло, и лишь когда Алекс сгреб горсть кошки в кулак и потянул, до нее дошло, что это человеческие волосы. Он вытащил вещь из коробки целиком, и Тони поняла, что перед ней дубленая, выделанная человеческая кожа с черными пустыми отверстиями на лице, как на какой-то резиновой маске для Хэллоуина.
– Этого я зову фермером, потому что у него большое хозяйство, – прокомментировал Алекс и неуместно захихикал.
Тони сделала шаг назад.
– Но там и женщины тоже есть, куча всяких разных людей. Я насчитал девяносто шесть. И все аккуратненько сложены. – Он протянул кожу Тони, а когда та отказалась к ней прикасаться, начал складывать. – Думаю, нет смысла смотреть на все. Суть ты уловила.
– Алекс, я хочу вернуться домой.
– Ладно, подожди секунду.
Она дождалась, пока он закроет коробку и поставит ее на место. Зажав кожу под мышкой, Алекс захлопнул багажник, запер, и повернулся к Тони лицом. Он широко улыбался, перекатываясь с мыска на пятку.
– Ладненько, – сказал он.
Они тихо вернулись в дом, ступая осторожно, чтобы не разбудить Гвен.
– Это ты их всех убил? – спросила Тони, закрыв дверь.
– Что? Ты меня не слышала? Я угнал машину. А в ней было вот это.
– Машину мистера Серого.
– Именно.
– Кто он? Зачем эти штуки? – спросила Тони, хотя уже знала, зачем.
– Это альтернативы, – ответил Алекс. – Чтобы стать кем-то другим.
Она обдумала его слова.
– Ты уже надевал какую-нибудь из них?
– Одну. Пока что у меня яиц не хватало попробовать снова. – Алекс залез в передний карман джинсов и вытащил кожаный чехол. Оттуда он извлек маленький уродливый ножик, похожий на орлиный коготь. – Сначала надо снять ту, что носишь. Это больно.
Тони сглотнула. Звук отдался громом в ее ушах.
– А где твоя первая кожа? Та, в которой ты родился?
Алекс пожал плечами:
– Выбросил. Я же не мистер Серый. Я не знаю, как их сохранять. Да и вообще, зачем мне ее с собой таскать? Наверное, она мне не слишком нравилась, правда?
Тони почувствовала, как в уголке ее глаза набухает слеза, и приказала ей не проливаться. Она чувствовала испуг и восторг.
– Ты заберешь мою?
Алекс удивился, но потом, видимо, вспомнил, что держит нож. Убрал его обратно в чехол.
– Говорю же, детка, не я убил этих людей. Мне не нужно больше, чем уже есть.
Она кивнула, и слеза скатилась у нее по щеке. Алекс стер ее тыльной стороной пальцев.
– Ну что ты, – сказал он.
Тони схватила его за руку.
– А где моя? – Она указала на лежавшую рядом с ним кожу. – Я тоже хочу. Я хочу уехать с тобой.
– Господи, Тони, нет. Тебе нельзя.
– Но почему нет? Почему я не могу с тобой поехать?
– Ну у тебя же здесь семья.
– Здесь только я и она. Никакая это не семья.
– У тебя маленькая дочка, Тони. Что с тобой не так? Теперь это твоя жизнь. – Он снял джинсы и, голый, вытащил нож из чехла. – Даже спорить об этом не буду. Сейчас я уеду. Только сначала переоденусь, так что лучше тебе, наверное, не смотреть.
Она не двинулась с места. Алекс помедлил, задумавшись о чем-то.
– Я хочу тебя кое о чем спросить, – начал он. – Я в последнее время часто об этом думаю. Как по-твоему, может ли что-то прекрасное получиться из чего-то отвратительного? Может ли, по-твоему, хорошая жизнь искупить чудовищный поступок?
– Конечно, – ответила она быстро, почуяв, что второй шанс возможен, стоит лишь подобрать верные слова. – Да.
Алекс прижал лезвие к голове над правым ухом и провел через макушку до левого. Ярко-красная кровь медленно заструилась у него из-под волос, стекая ручейками и речушками по щекам и шее, повисая на ресницах, точно капли дождя на цветочных лепестках.
– Господи, как я надеюсь, что это правда, – сказал он. Запустил пальцы в разрез и потянул.
Тони смотрела, как с него спадает кожа, и ей виделась бабочка, выбирающаяся из кокона к солнечному свету.

Она едет на запад по магистрали I-10. Утреннее солнце, едва поднявшееся над горизонтом, сияет в зеркале заднего вида. Порт-Фуршон остался позади, граница Техаса все ближе. Гвен сидит рядом, на полу возле пассажирского сиденья и играет с панамой, которую Алекс оставил, уехав на север. Тони никогда не видела нужды в детском кресле. Гвен нравится, когда ничто не сковывает ее движений, а в такие моменты, когда Тони чувствует медленно закипающую в крови злобу, последнее, что ей нужно, – истерика от дочери.
После того как он уехал, у нее было несколько вариантов. Она могла нацепить свою дурацкую розовую униформу, отвезти Гвен в садик и вернуться на работу. Она могла отправиться в Новый Орлеан и найти Донни. Или послать все в жопу и просто залезть в машину и ехать без цели и без плана, как в итоге и поступила.
Первые десять, или около того, миль она плачет, и это такая роскошь, что Тони позволяет слезам течь, не испытывая чувства вины.
Гвен – все еще полусонная и пока что не решившая, быть ли ей букой из-за того, что ее так рано разбудили, или радоваться путешествию – гладит ее по ноге:
– Что такое, мама, что такое?
– Все хорошо, детка. С мамой все хорошо.
Наконец Тони видит на обочине знак, который искала. Заправка через две мили.
Добравшись туда, она сворачивает и останавливается на пустой парковке. Гвен взбирается на сиденье и выглядывает в окно. Видит теплое красное свечение автомата с кока-колой и решает, что сегодня она будет счастливой, что раннее пробуждение означает радость, обещает приятные сюрпризы.
– Можно колу, мама? Можно, можно колу?
– Конечно, милая.
Они выходят и направляются к автомату. Гвен довольно смеется и несколько раз шлепает по нему, прислушиваясь к далекому глухому эху внутри. Тони скармливает автомату несколько монет и ловит выкатившуюся банку. Открывает и отдает дочери, которая с радостью ее хватает.
– Кола!
– Правильно. – Тони приседает рядом, пока Гвен делает несколько внушительных глотков.
– Гвен? Солнышко? Маме надо в туалет, хорошо? Оставайся здесь, хорошо? Мама скоро вернется.
Гвен опускает банку, слегка осоловевшая от холодного выхлопа газировки, и кивает.
– Скоро вернешься!
– Верно, милая.
Тони уходит. Гвен наблюдает, как мама возвращается к машине и залезает внутрь. Тони захлопывает дверь и заводит двигатель. Гвен отпивает еще колы. Машина отъезжает, и девочка чувствует отчетливый укол страха. Но мама сказала, что скоро вернется, поэтому она будет ждать здесь.
Тони поворачивает руль и вылетает обратно на дорогу. Других машин не видно. Знак, приветствующий ее в Техасе, пролетает мимо и исчезает вдали. Она давит на газ. Ее сердце бьется.

Дикий Акр

Трое мужчин лежат в том, что однажды станет домом. Пока что это просто скелет из балок и стоек, расположившийся посреди фундаментов и каркасов других недостроенных домов на большом расчищенном бульдозерами участке. Окружающая их почва – перекопанная рыжая глина. Место строительства Дикого Акра, заползающее на Голубой хребет, граничит с лесом; пеканы и клены жадно копят в себе запасы мрака, пока небесная синева постепенно становится все темнее. Есть надежда, что скоро вокруг появятся полноценные дома, а потом – еще больше скелетов и больше домов, а между ними – дороги. Но пока что здесь только поваленные деревья, и грязь, и эти голые остовы. И трое мужчин, которые лежат на холодном деревянном полу, наблюдая сквозь стропильные балки, как небо готовится к приходу ночи. У них с собой портативный холодильник с пивом и бейсбольная бита.
В нескольких ярдах от них, в кузове грузовичка Джереми, лежит охотничье ружье.
Джереми смотрит, как вспыхивают к жизни звезды: сначала две, затем – еще дюжина. Он пришел сюда, желая насилия, но вечер его смягчил. Лежа на спине, с банкой пива, балансирующей на огромном холме живота, он надеется, что причин для драки не будет. Дикий Акр пока что заброшен, и, скорее всего, надолго, что делает его легкой мишенью. Трижды за последнюю неделю кто-то приходил по ночам на стройку и совершал мелкие, но приводящие в бешенство акты вандализма: крал и ломал инструменты и оборудование, рисовал баллончиком неприличные картинки на трейлере начальника стройки и даже нагадил на пол одного из недостроенных домов. Начальник обратился в полицию, но из-за остановки строительства и нехватки денег на счетах его постоянно отвлекали разгневанные субподрядчики и возможные покупатели. По мнению Джереми, защита стройки была делом рабочих. Он считал, что вандалы – это «зеленые», недовольные тем, что их гору обрили ради какого-то проекта; боялся, что скоро они примутся сжигать его каркасы. Застройщик-то страховку получит, а вот он со своей компанией обанкротится. Поэтому он приехал сюда с Деннисом и Ренальдо – лучшим своим другом и самым полезным в схватке работником соответственно – в надежде поймать вандалов на месте преступления и втоптать в землю.
– Они сегодня не придут, – говорит Ренальдо.
– Да неужели, – отвечает Деннис. – Может, потому что ты трындишь слишком громко?
Деннис работает с Джереми уже десять лет. Джереми даже думал сделать его своим партнером, но, поскольку Деннис совершенно не умел держать себя в руках, задвинул эту мысль куда подальше. Деннису сорок девять, он на десять лет старше Джереми. Всю свою жизнь посвятил этой работе: он плотник, и никто больше. У него трое детей, и он поговаривает о том, чтобы завести еще. Остановка работ грозит ему нищетой.
– Кучка проклятых зеленых ублюдочных эко-мать-их-так-террористов, – продолжает Деннис.
Джереми наблюдает за ним. Деннис двигает челюстью, разжигая в себе ярость. Это пригодилось бы, будь Джереми уверен в том, что сегодня кто-нибудь заявится; но ему кажется, что они серьезно лопухнулись. Приехали слишком рано, до заката, и наделали слишком много шума. Теперь никто не придет.
– Чувак. Возьми пивка и уймись.
– Эти детишки мне жизнь  ломают на хер, мужик! А ты говоришь мне уняться?
– Деннис, дружище, ты такой не один. – Их обдувает спускающийся с горы ветерок. Джереми чувствует, как тот ерошит ему волосы, от чего легкое удовольствие становится только глубже. Он помнит, что чувствовал точно такую же ярость сегодня днем, когда говорил с одним засранцем из банка, и знает, что почувствует снова. Знает, что ему придется. Но в этот момент она столь же далека и чужда ему, как полная луна, разгорающаяся в невообразимом количестве миль над их головами. – Но их тут нет. Нальдо прав, мы облажались. Вернемся завтра вечером. – Он оглядывает обступающий стройку лес и задается вопросом, почему они не додумались спрятаться там. – И все сделаем правильно. А сегодня? Просто расслабься.
Ренальдо наклоняется и хлопает Денниса по спине:
– Mañana, amigo. Mañana!
Джереми знает, что оптимизм Ренальдо – одна из причин, по которым он бесит Денниса, но без этого оптимизма молодой мексиканец не смог бы работать в сплошь белой команде. Ребята вываливают на него кучу дерьма, а он терпит. Когда так сложно найти работу, гордость – это непозволительная роскошь. Однако Джереми тревожит то, насколько легко Ренальдо все принимает. Мужчина не может терпеть такое унижение, думает он, не стравливая злость где-то еще.
Деннис бросает на Джереми поверженный взгляд. Небо еще сохраняет неяркий закатный свет, но на землю уже опустилась темнота. Мужчины превратились в черные силуэты.
– У тебя все по-другому, мужик. У тебя жена работает, понимаешь? Есть другой источник дохода. А моя жена только на жопе сидит.
– Ну в этом не она одна виновата, Деннис. Что бы ты сделал, если бы Ребекка сказала тебе, что завтра выходит на работу?
– Сказал бы, что самое, мать его, время!
Джереми смеется:
– Брешешь. Ты бы снова ее обрюхатил. Если эта женщина выйдет в большой мир, у тебя резьбу сорвет, и ты это знаешь.
Деннис качает головой, но на его губах проклевывается какое-то подобие улыбки.
Разговор подточил то хрупкое спокойствие, что подарила Джереми сегодня вечером выпивка: зашевелились все старые страхи. Он три недели как не может выдать этим людям зарплату, и в конце концов даже Деннису, старому приятелю, придется уйти. Фирма уже несколько месяцев не помогает платить по счетам, а одного учительского заработка Тары точно не хватит, чтобы помочь удержаться на плаву им обоим. Джереми сознает, что сегодня они пришли сюда, главным образом, выпустить пар; даже если настучать по головам каким-то заблудшим детишкам, звонки из банка не прекратятся и бульдозеры не запустятся. И он все равно не сможет обзвонить своих ребят и сообщить им, что можно возвращаться к работе.
Но сегодня Джереми не позволит этому испортить ему настроение. Только не таким прекрасным лунным вечером в горах, когда вокруг вздымается к небесам неотделанная древесина.
– В жопу, – говорит он и дважды хлопает в ладоши, словно развалившийся на полу султан. – Нальдо! Más cervezas!
Ренальдо, который только что улегся на спину, медленно принимает сидячее положение. Встает и без всяких протестов направляется к холодильничку. Он привык быть мальчиком на побегушках.
– Маленький ублюдок-мексикашка, – ворчит Деннис. – Спорим, у него трейлер забит пятью десятками кузенов, которых он пытается прокормить.
– Hablo на сраном inglés, говнюк, – отвечает Ренальдо.
– Что? Говори по-английски! Я тебя не понимаю.
Джереми смеется. Они выпивают еще по банке пива, и тепло заполняет их тела, пока те не начинают светиться – три маленькие свечки на расчищенной земле, окруженной темным лесом.

Джереми говорит:
– Пойду я отолью, ребята.
Эти позывы нарастали в нем уже какое-то время, но Джереми валялся на полу, его переполняла теплая пивная вялость, и шевелиться ему было лень. Теперь они проявляются внезапной острой болью, которой достаточно, чтобы поднять его на ноги и толкнуть на дорогу из красной глины. Ветер стал сильнее, и лес теперь – стена темного шума; отдельных деревьев уже не различить, они – корчащееся движение, хищная энергия, от которой кожа покрывается мурашками, а шаг ускоряется. Луна, еще недавно казавшаяся добродушным фонарем во тьме, тлеет в небесах. За спиной продолжается какой-то блуждающий разговор Денниса и Ренальдо, и Джереми цепляется за звук их голосов, отгоняя внезапный, необъяснимо нарастающий страх. Он оглядывается на дом. Тот стоит на возвышении, и с этого места его спутников не видно. Только многощипцовая крыша, подпирающая небо.
Он заходит в лес и во имя благопристойности углубляется на несколько футов в чащу. Расположившись за деревом, расстегивает ширинку и дает себе волю. Узел боли в кишках начинает ослабевать.
Ходьба воспламенила алкоголь в его крови, и Джереми снова чувствует злость. Если я не смогу кому-нибудь врезать в ближайшее время, думает он, то сорвусь. Выплесну все на кого-то, кто этого не заслуживает. Если этот нытик Деннис снова раскроет пасть, достанется ему.
Подумав так, Джереми чувствует укол совести; Деннис – из тех, кому нужно проговаривать свои страхи, иначе они сожрут его заживо. Он должен обмусолить каждую мрачную возможность, как будто, озвучив опасения, сможет ее изгнать. Джереми ближе Ренальдо, который пока что не выказывал раздражения по поводу задержанной зарплаты или грядущих перспектив. Он толком не знаком с Ренальдо, а о его личных проблемах знает и того меньше, но что-то в этом кажется ему правильным. Идея, что мужчина может вопить от боли, всегда его смущала.
Когда у Джереми случаются моменты слабости, он переживает их исключительно тайком. Даже Тара, бывшая все это время скалой оптимизма, этого не видит. Она умная, чуткая женщина, и Джереми понимает, как ему с ней повезло. Она убеждает его, что он одновременно и талантлив, и трудолюбив, а в случае чего сумеет найти работу, где не нужно постоянно забивать гвозди в деревяшки. Тара всегда была дальновидной. Отливая в лесу Джереми чувствует внезапную любовбь к жене: отчаянную, детскую тягу. Он быстро смаргивает, прочищая глаза.
Думая обо всем этом, Джереми отсутствующе пялится в глубь леса, и ему требуется несколько мгновений, чтобы сфокусировать взгляд и понять, что кто-то смотрит на него в ответ.
Это юноша – скорее мальчик, – стоящий в нескольких футах от него, полускрытый кустарником, нависающими ветками и темнотой. Он худ и обнажен. И он улыбается Джереми. Прямо-таки ухмыляется, как хеллоуинская тыква.
– Ох, зараза!
Джереми отскакивает от дерева, отчаянно дергая замок ширинки, в котором застряла ткань джинсов. Делает неловкий шаг вперед; его чувства – путаница ярости, волнения и стыда.
– Какого хрена! – кричит он. Мальчишка бросается вправо и исчезает – беззвучно.
– Деннис? Деннис! Они здесь!
Он разворачивается, но не видит происходящего на холме. Неудачный угол зрения. Сквозь деревья ему виден только бледный деревянный остов, на фоне неба похожий на костяк, и Джереми, сражаясь с заевшим замком ширинки, движется мелкими подпрыгивающими шажками. Спотыкается о корень и болезненно ударяется о землю.
Слышится выкрик Денниса.
Джереми кое-как поднимается. Замок наконец-то поддается, и он дергает его вверх, застегивая ширинку и одновременно неуклюже ломясь через ветки. Поднявшись по небольшому склону и перейдя грязную дорогу, он различает фигуры, борющиеся между деревянных стоек; он слышит, как они дерутся, слышит грубые взрывы дыхания и тяжелые шлепки сталкивающегося мяса. Похоже, мальчишка оказывает неплохое сопротивление; Джереми хочется вступить в дело до того, как все закончится. Им овладевают инстинкты и жестокие импульсы.
Это его возбуждает.
Из шума выламывается крик, и он настолько искажен болью, что Джереми требуется некоторое время, чтобы узнать голос Денниса.
Он резко останавливается. Сжигает драгоценные секунды, пытаясь понять, что услышал.
А потом слышит кое-что еще: громкий рвущийся звук, точно кто-то раздирает брезент, а за ним влажный шум падения – мокрых, тяжелых предметов, выскальзывающих на пол. Он замечает движение – в доме что-то большое и быстрое – а потом вывернутую ногу, странно похожую на темную прореху в ярком боку звездного неба – и больше ничего. Высокий, рыдающий плач – призрачный, едва уловимый – струйкой дыма поднимается от недостроенного дома.
Наконец Джереми достигает вершины холма и заглядывает внутрь.
Деннис лежит на спине, его тело покрыто изморозью лунного света. Он приподнимает голову, осматривая себя. Сбоку лежат его внутренности, точно выброшенные на берег черные медузы, темная кровь медленно выталкивается из зияющей в животе раны и расползается вокруг багровым ореолом. Деннис роняет голову и поднимает ее снова. Ренальдо тоже опрокинули на спину, он размахивает руками, пытаясь отогнать оседлавшую его тварь: огромная, с черной шерстью, похожая на собаку, она обхватила напоминающими человеческие пальцами лицо Ренальдо и вдавливает его голову в пол с такой силой, что под ней трещат доски. Тварь поднимает косматую башку; нити кровавой слюны качаются на ее морде и описывают дуги в посеребренной луной ночи. Она скалит зубы. Ее лапа заглушает крики Ренальдо.
– Пристрели его, – говорит Деннис. Голос его так спокоен, словно он предлагает выпить кофе. – Пристрели его, Джереми.
Дом рывком скрывается из вида, и впереди расстилается дорога; она дергается и качается, и Джереми в некотором изумлении понимает, что бежит. Его грузовичок, небольшой белый пикап, стоит меньше чем в пятидесяти футах. Сразу за ним – маленькая иномарка Ренальдо, ее окна опущены, с зеркала заднего вида свисают четки.
Джереми на полном ходу врезается в бок грузовичка, отлетает от него и едва не падает на землю. Он открывает дверь и влетает внутрь с невозможной, казалось бы, скоростью. Переползает на сторону водителя и роется в кармане в поисках ключей, бешено копаясь в мелочи и скомканных чеках, пока не находит то, что ищет.
Он чувствует на стойке у себя за спиной ружье, излучающее чудовищную энергию. Оно заряжено; оно всегда заряжено.
Джереми выглядывает из пассажирского окна и видит, как что-то выпрямляется в остове дома и смотрит на него. Видит, как под тварью дергается Ренальдо. Видит поросшие темным лесом горы, нависающие над мертворожденным поселком, словно замыслив недоброе. Он врубает движок и давит на газ, выворачивая руль влево. Из-под колес фонтанами летит грязь, пока они не находят сцепление, и машина устремляется вниз по холму, к шоссе. Грузовик подпрыгивает на неровной дороге и ненадолго оказывается в воздухе. Мотор ревет, его шум заполняет голову Джереми.

– Ты на что уставился ?
– Чего? – Джереми моргнул и посмотрел на жену.
Во время завтрака в «Синей тарелке» всегда было людно, однако сегодня шум и толпа были беспрецедентными. Люди жались на скамейке у двери, ожидая возможности занять место. Повара и официанты орали друг на друга поверх шума от галдящих клиентов, кипящих фритюрниц и шипящих гридлей. Джереми знал, что Тара ненавидит здесь бывать, но в плохие дни – а у него случилось немало плохих дней за шесть месяцев, прошедших после нападения, – он нуждался в подобных местах. Даже сейчас, втиснувшись в слишком узкую для него кабинку, неудобно упираясь животом в край стола, он не хотел уходить.
Его внимание привлек новый уборщик посуды. Парень был молод и нескладен, длинные волосы свисали на его опущенное лицо. Он сновал от стола к столу, собирая в серую тележку грязные тарелки и кофейные чашки. Уборщик двигался через толпу со странной грацией, как человек, хорошо натренированный избегать столкновений. Джереми раздражало, что он не может как следует разглядеть его лицо.
– Как думаешь, зачем он так волосы носит? – спросил он. – Выглядит как наркоман какой-нибудь. Удивляюсь, как его на работу взяли.
Тара закатила глаза, даже не потрудившись взглянуть.
– Уборщик посуды? Ты серьезно?
– В смысле?
– Ты меня вообще слушаешь ?
– Что? Конечно. Перестань. – Усилием воли Джереми перенаправил свое внимание туда, где оно требовалось. – Ты говоришь о том парне, который учит умных деток. Как там его. О Тиме.
Тара бросила на него еще один укоризненный взгляд, а затем продолжила:
– Ага, ну то есть, каков поганец, а? Он знает, что я замужем!
– Ну в этом и притягательность.
– Он хочет меня потому, что я замужем за тобой? О господи, а я еще думала, это он  эгоист!
– Нет, в смысле, ты сексуальная, он все равно положил бы на тебя глаз. Но то, что ты принадлежишь кому-то другому, только добавляет лишней мотивации. Это вызов.
– Постой.
– Некоторым ребятам просто нравится брать чужое.
– Постой. Это я теперь тебе принадлежу ?
Он улыбнулся:
– Ну… да, сучка.
Тара рассмеялась:
– Тебе так повезло, что мы сейчас в общественном месте.
– Ты нестрашная.
– О, я достаточно страшна.
– Тогда почему ты не можешь отпугнуть малютку Тимми?
Она бросила на него раздраженный взгляд:
– Ты думаешь, я не пытаюсь? Ему просто плевать. Мне кажется, он думает, что я с ним флиртую или вроде того. Я хочу, чтобы он увидел тебя на рождественской вечеринке. Изобрази для него альфа-самца. Сдави ему руку посильнее, когда будешь ее пожимать, что ли.
К столику подошла официантка и выгрузила их завтрак: фруктовый салат и яичницу-болтунью для Тары, гору маслянистых блинчиков для Джереми. Тара критически оглядела его тарелку и сказала:
– Надо нам поработать над твоей диетой, здоровяк. Скоро Новый год. Время давать зароки.
– Не дождешься, – ответил он, набрасываясь на блинчики. – Это мое топливо. Оно мне понадобится, если я хочу победить Тима в кровавом поединке.
Эта фраза неловко повисла между ними. Джереми обнаружил, что пялится на Тару, дурацкая улыбка на его лице застыла, превратившись во что-то жалкое и странное. По коже головы побежали мурашки, и он почувствовал, что краснеет.
– Да уж, это было глупо, – сказал он.
Тара накрыла его ладонь своей:
– Милый.
Он отдернул руку.
– Ерунда. – Джереми закинул вилкой в рот кусок блинчика и уставился в тарелку.
Он глубоко дышал, втягивая в себя спертый, отдающий горелым маслом воздух кафе, пытаясь избавиться от запаха крови и страха, нахлынувшего, как будто Джереми снова оказался на той горе, полгода назад, и наблюдал в зеркало заднего вида за смертью друзей. Он снова огляделся, чтобы понять, не представится ли случай разглядеть лицо того неприятного уборщика посуды, но не смог отыскать его в толпе.

Коронер заключил, что Денниса и Ренальдо загрыз волк. Примерно неделю их смерть активно мусолили в местных новостях: в этой части Северной Каролины не должны были водиться волки. Тем не менее укусы и следы в грязи говорили сами за себя. Охотничьи отряды прочесали лес; они подстрелили нескольких койотов, но ни одного волка. Застройщик Дикого Акра объявил себя банкротом: подписавшие договоры клиенты отказались от покупки домов, а банки разуверились в проекте и с концами перекрыли ему доступ к своим закромам. Дикий Акр превратился в поселок-призрак, состоящий из пустых домовых каркасов и грязи. Фирма Джереми тоже пошла ко дну. Он уведомил об этом своих работников и начал мучительный процесс ублажения кредиторов. Тара все еще приносила свою учительскую зарплату, но ее едва хватало на то, чтобы делать своевременные выплаты, не говоря уже о чем-то большем. Они не знали точно, сколько времени еще смогут жить в собственном доме.
В течение месяца после нападения Джереми обнаружил, что не может устроиться на работу. Запросы на его услуги иссякли. Компании, занимавшиеся каркасными домами, ужимали штаты, и никто не хотел добавлять к числу работников дорогостоящего бывшего владельца фирмы.
Он так и не рассказал своей жене о том, что на самом деле произошло той ночью. Публично подтвердил теорию коронера и постарался, как мог, убедить в ее истинности и себя. Но тварь, которая оседлала друга Джереми, а потом посмотрела на него самого, волком точно не была.
Он не решался назвать ее подлинного имени.

Посреди всего этого были похороны.
У Ренальдо они были скромными, дешевыми. Джереми чувствовал себя на них самозванцем, подошедшим чересчур близко к бурным эмоциям, что там проявлялись. Мать Ренальдо заполняла комнату рыданиями. Джереми был встревожен и даже немного шокирован полным отсутствием у нее самоконтроля, что так резко контрастировало с невозмутимостью ее погибшего сына. Все говорили по-испански, и Джереми был уверен, что обсуждают они его. Отчасти он понимал, как нелепа эта мысль, но не мог от нее отделаться.
К нему подошел молодой человек; ему было чуть меньше или чуть больше двадцати, он был одет в плохо сидящий, взятый напрокат костюм, а руки его неподвижно свисали по бокам.
Джереми кивнул ему и сказал:
– Hola.
Он чувствовал себя неловко и глупо.
– Здравствуйте, – сказал молодой человек. – Вы были его боссом?
– Да, да. Я, э… Я сожалею. Он был отличным работником. Вы знаете, одним из лучших у меня. Парням он очень нравился. Если бы вы знали моих парней, то поняли бы, что это многое значит. – Джереми заметил, что начинает нести вздор, и заставил себя остановиться.
– Спасибо вам.
– Он был вашим братом?
– Зятем. Мужем сестры?
– О понятно. – Джереми не знал, что у Ренальдо была жена. Он пробежался взглядом по собравшейся толпе, на одно абсурдное мгновение решив, что сможет опознать ее, только увидев.
– Послушайте, – сказал молодой человек. – Я знаю, что для вас настали непростые времена. С бизнесом и всем прочим.
Что ж, вот и оно, подумал Джереми. И попытался опередить его:
– Я задолжал Ренальдо кое-какую сумму. Я не забыл об этом. Я передам ее вам, как только смогу. Обещаю.
– Не мне, Кармен.
– Разумеется. Передам Кармен.
– Это хорошо, – парень кивнул, глядя в пол. Джереми чувствовал, что близится еще один вопрос, и хотел убраться, прежде чем тот прозвучит. Он открыл рот, чтобы произнести прощальную банальность, а потом уйти, однако молодой человек заговорил первым:
– Почему вы не выстрелили?
Джереми почувствовал, как внутри что-то похолодело.
– Что?
– Я знаю, зачем вы туда поехали. Ренальдо рассказывал мне, в чем дело. Вандалы? Он говорил, у вас было ружье.
Джереми ощетинился.
– Послушайте, я не знаю, что думал Ренальдо, но мы туда ехали не для того, чтобы в кого-то стрелять. Мы собирались их отпугнуть. Вот и все. У меня в грузовике лежит ружье, потому что я охотник. Детишек я им не стращаю.
– Но той ночью на горе были не детишки, так ведь?
Какое-то время они смотрели друг на друга. Джереми покраснел и слышал, каким тяжелым сделалось его дыхание. Молодой человек, напротив, казался совершенно расслабленным; либо его в действительности не волновало, почему Джереми не стрелял той ночью, либо он уже знал, что ответ его не удовлетворит.
– Нет, видимо нет.
– Это был волк, так?
Джереми молчал.
– Волк?
Во рту пересохло, он сглотнул:
– Да.
– Так почему вы не выстрелили?
– …Все случилось так быстро, – сказал он. – Я был в лесу. Я опоздал.
Шурин Ренальдо никак не отреагировал, лишь пристально посмотрел на Джереми, а потом едва заметно кивнул. Глубоко вздохнул и оглянулся на остальных собравшихся на похороны людей, часть которых смотрела в их сторону. Повернулся обратно к Джереми и сказал:
– Спасибо, что пришли. Но, знаете, возможно теперь вам стоит уйти. Некоторым из присутствующих тяжело вас видеть.
– Да. Хорошо. Разумеется. – Джереми отошел на шаг и сказал: – Мне очень жаль.
– Хорошо.
А потом Джереми ушел – радуясь, что может оказаться подальше отсюда, но почти сокрушенный стыдом. Он убрал ружье из грузовичка на следующий день после нападения и упрятал на чердак. Присутствие ружья было укором. Несмотря на то что он сказал шурину Ренальдо, Джереми не знал, почему не взял ружье, не выбрался из машины и не разнес волка к чертовой матери. Ведь только им тот и был. Волком. Дурацким животным. Скольких животных Джереми убил из этого самого ружья?
Похороны Денниса были другими. Там Джереми приняли как члена семьи, пусть довольно далекого и связанного с ней неясным родством. Ребекка, ожиревшая и безработная, выглядела обреченной, стоя у могилы с тремя своими детьми, полностью оторванная от единственного человека, которого заботила ее судьба или судьбы этих ошеломленных мальчишек. Джереми хотел извиниться перед ней, но не знал, как именно, поэтому просто обнял ее после заупокойной службы, пожал руки сыновьям и сказал:
– Если я могу что-то сделать…
Ребекка заключила его в объятия:
– Ох, Джереми.

Мальчишка худ и обнажен. Улыбается ему; зубы сияют как кристаллы. Штаны Джереми расстегнуты и болтаются на бедрах. Он боится, что, если придется бежать, они свалятся и он споткнется. Парень, должно быть, еще и школу не окончил: Джереми знает, что может сломать его пополам, если только вовремя ухватит. Но уже слишком поздно: ужас пригвоздил его к месту, и он может только смотреть. Тело парня начинает дрожать, а то, что выглядело улыбкой, оказывается гримасой боли; рот распахивается шире, разрывая щеки, и что-то с громким звуком ломается у него внутри, хрустнув, как ветка дерева. Из внутренностей мальчишки вырывается фонтан крови, и его тело содрогается, словно им овладела судорога.
– Джереми!
Он открыл глаза. Он был у себя в спальне, над ним стояла Тара. Горел свет. Кровать была теплой и мокрой.
– Вылезай из постели. Тебе приснился кошмар.
– Почему кровать сырая?
Тара потянула его за плечо. У нее было странное выражение лица: рассеянное, утомленное.
– Поднимайся, – сказала она. – С тобой случилась неприятность.
– Что? – Он сел, почувствовал запах мочи. – Что?
– Встань с кровати, пожалуйста. Мне надо поменять простыню.
Джереми сделал, как она просила. Ноги у него были липкими, трусы – промокшими.
Тара начала стягивать простыню с кровати так быстро, как только могла. Она стянула и наматрасник, и негромко выругалась, увидев, что пятно просочилось уже до самого матраса.
– Давай помогу, – сказал Джереми.
– Тебе надо в душ. Сама управлюсь.
– …Прости меня.
Тара повернулась к нему. На мгновение он заметил в ее взгляде гнев и раздражение и понял, как долго она терпела его показную стойкость, насколько глубоко ей приходилось прятать собственное недовольство, чтобы, не дай боже, не задеть раненое эго мужа. Теперь это недовольство грозило выплеснуться, но Тара обуздала его, в очередной раз проглотила ради Джереми. Ее лицо смягчилось. Она коснулась его щеки.
– Все в порядке, милый. – Тара убрала волосы с его лба, превращая жест в ласку. – Давай, сходи в душ, хорошо?
– Хорошо. – Джереми направился в ванную.
Он разделся и забрался под горячую воду. За шесть месяцев безработицы Джереми стал только тяжелее – он ощутил это особенно остро, опустившись на пол и обхватив руками колени. Ему не хотелось, чтобы Тара его видела. Хотелось забаррикадировать дверь, пустить колючую проволоку по периметру всей ванной. Но пятнадцать минут спустя Тара присоединилась к нему, обняла и притянула Джереми к себе, прислонив его голову к своей.

Через два месяца после похорон позвонила жена Денниса и попросила Джереми зайти. Он приехал в их дом – одноэтажное четырехкомнатное бунгало – чуть позже в тот же день и растерялся, увидев коробки в гостиной и на кухне. Дети, которым было от пяти до тринадцати, бестолково бродили между ними и сваливали туда вещи, не пытаясь ни использовать пространство по максимуму, ни прикинуть, какую тяжесть придется потом поднимать. Ребекка была как деловитый дервиш: скользила через лабиринт из коробок и мебели с поразительным изяществом, выкрикивая приказы детям и порой даже себе. Увидев через сетчатую дверь, что Джереми стоит на крыльце, она остановилась и, сделав это, казалось, потеряла всякую волю к движению. Мальчики остановились тоже и, проследив за ее взглядом, уставились на гостя.
– Бекка, что происходит?
– А на что это похоже? Я вещи собираю. – Бекка повернулась к нему спиной и прошла на кухню через арочный проем. – Заходи давай, – позвала она.
Сидя напротив Бекки за столом, отделенный от нее стаканами с апельсиновой газировкой, Джереми еще больше поразился неорганизованности переезда. Коробок, похоже, было прискорбно мало, и вещи упаковывали по частям: половину тарелок завернули в газету и убрали, а половина оставалась в буфетах или, немытая, горой лежала в раковине; шкафы были открыты и частично выпотрошены.
Прежде чем Джереми успел открыть рот, Ребекка заговорила:
– Нас выселяют. Мы должны убраться до выходных.
На мгновение он лишился дара речи.
– …Я… Господи, Бекка.
Она сидела и смотрела на него. Он не мог найти слов, поэтому сказал просто:
– Я понятия не имел.
– Ну, Деннис и до того, как его убили, зарплату давно не получал, и уж точно ни хрена не получает с тех пор, так что кто угодно бы понял, куда все катится.
Джереми показалось, что его ударили в живот. Он не знал, точно ли она хотела его обвинить, но ощущение было именно таким. От правдивости слов было не легче. Он уставился на оранжевую газировку в стакане – странное пятно веселого цвета во всем этом мраке. Джереми не мог отвести от него взгляда.
– И как вы теперь?
– Да вот, – сказала Ребекка, глядя на свои сплетенные пальцы, – не знаю, Джереми. Моя мама живет рядом с Хикори, но это далековато, да и не хватит у нее в доме места для всех нас. Деннис со своими давно уже не разговаривал. Мальчики даже не знают  своих дедушку и бабушку с его стороны.
Он кивнул. Мальчишки в соседней комнате затихли – без сомнения, подслушивали.
– Мне нужно немного денег, Джереми. В смысле, очень сильно нужно. Мы должны отсюда съехать за четыре дня, а идти нам некуда.
Она посмотрела на часы на стене, большие и круглые, с римскими цифрами и яркой корзиной фруктов, нарисованной посередине.
– Я потеряю все, что у меня есть, – сказала она. И вытерла уголок глаза внутренней стороной запястья.
Джереми почувствовал, как у него скрутило живот, внутренности словно наматывались на колесо. Ему пришлось закрыть глаза и переждать это.
Он сидел за этим столом много раз, пока Ребекка готовила им с Деннисом еду; здесь они делили упаковку из шести банок пива, когда из больницы позвонили сообщить, что младшенький родился раньше срока.
– Ох, Бекка, – сказал он.
– Мне нужно совсем чуть-чуть, чтобы мы могли где-то пожить несколько недель. Пока не придумаем что-нибудь, понимаешь?
– Бекка, у меня их нет. У меня их просто нет. Мне очень жаль.
– Джереми, нам некуда идти!
– У меня ничего нет. Коллекторские агентства на жопе повисли… Мы с Тарой заложили дом, Бекка. Банк и нам тоже угрожает. Мы не сможем остаться там, где живем. Мы берем в долг, лишь бы на плаву удержаться.
– Я могу тебя засудить, сука!  – закричала она, ударив по столу так сильно, что стаканы опрокинулись и апельсиновая газировка вылилась на пол. – Ты нам должен! Ты не платил Деннису, и ты нам должен! Я звонила адвокату, и он сказал, что я могу у тебя отсудить все до последнего сраного цента! 
Последовавшая за этим тишина была абсолютной, ее нарушало только капанье стекавшей на линолеум газировки.
Взрыв уничтожил плотину у нее внутри; лицо Бекки сморщилось, и слезы выплеснулись наружу. Она закрыла лицо рукой, ее тело беззвучно сотрясалось. Джереми бросил взгляд в сторону гостиной и увидел, что один из мальчиков, со светлым «ежиком», испуганно заглядывает в кухню.
– Все в порядке, Тайлер, – сказал Джереми. – Все в порядке, дружок.
Мальчик его, похоже, не услышал. Он глядел на свою мать, пока та не убрала руку от лица и словно бы не втянула все обратно в себя; не глядя на дверь, она махнула рукой в сторону сына.
– Все хорошо, Тайлер, – сказала она. – Иди, помоги братьям.
Мальчик исчез.
Джереми потянулся через стол и зажал ее руки в своих.
– Бекка, – сказал он, – ты и мальчики для меня как часть семьи. Если бы я мог дать вам денег, я бы так и сделал. Богом клянусь, я бы так и сделал. И ты права, я вам должен. Деннис под конец не получал зарплату. Никто ее не получал. Поэтому, если ты думаешь, что нужно подать на меня в суд – сделай это. Сделай то, что должна. Я тебя не виню. Правда.
Она посмотрела на него глазами, в которых бусинами собирались слезы, и ничего не сказала.
– Черт, да если иск поможет тебе удержаться в доме еще ненадолго – если он уймет банк, или что-то такое сделает – тогда ты обязана это сделать. Я хочу, чтобы ты это сделала.
Ребекка покачала головой:
– Не уймет. Уже слишком поздно. – Она положила голову на руку; Джереми все еще сжимал ее ладони. – Я не стану с тобой судиться, Джер. Ты не виноват.
Она освободила свои руки и встала. Взяла рулон бумажных полотенец и, оторвав длинный кусок, принялась вытирать лужу.
– Посмотри на это чертово безобразие, – сказала она.
Какое-то время Джереми наблюдал за ней.
– У меня есть право удержания тех домов, что мы построили, – сказал он. – Их не смогут продать, пока не заплатят нам. Как только это случится, ты получишь свои деньги.
– Эти дома никогда не достроят, Джер. Никто не захочет их покупать. Только не после того, что случилось.
Он замолчал, потому что знал, что она права. В глубине души Джереми и сам давно уже не надеялся увидеть эти деньги.
– На прошлой неделе пришел человек из банка и налепил уведомление на дверь. С ним был шериф. Можешь поверить? Шериф пришел ко мне домой. Припарковался на моей дорожке, чтобы все видели. – Ребекка остановилась. – Он был такой грубый, – сказала она тихо и потерянно. – Оба они. Сказал мне, чтобы я выметалась из собственного дома. Мои мальчики стояли рядом со мной и ревели. А ему было плевать. Он меня за человека не считал. С тем же успехом мог назвать меня белой рванью в лицо.
– Мне так жаль, Бекка.
– И он был такой маленький , – продолжила она, все еще пораженная тем, что вспоминала. – Я все думала, что, если бы Деннис был здесь, этот человек никогда  бы со мной так не заговорил. Он бы не посмел! 
Джереми уставился на свои руки. Большие руки, созданные для тяжелой работы. А теперь бесполезные. Ребекка сидела на полу, сдерживая слезы. Она больше не пыталась вытереть газировку, словно перестала видеть в этом какой-либо смысл.

Была предрождественская неделя, и Тара говорила с ним из душа. Через открытую дверь Джереми видел бледный силуэт жены за занавеской, но не мог разобрать ее слов. Он сидел на кровати в трусах, приготовленный на вечер костюм лежал рядом. Это был тот же костюм, который он носил на похороны, и Джереми боялся снова его надеть.
На улице короткий зимний день уступал место вечеру. Рождественские гирлянды, развешанные по карнизам и вплетенные в кусты, еще не были включены. Соседи напротив уже зажгли свои: цветные огоньки выглядели светящимися леденцами, превращая их жилище в пряничный домик из сказки. Полная луна была величественна.
Джереми предполагал, что рождественская вечеринка, полная учителей начальной школы, может оказаться худшим в мире местом. Он будет беспомощно бродить между ними, как гризли, которому велели никого не есть, по комнате, полной детей.
Он услышал скрип смесителя, и неожиданно до него донесся голос жены:
– …времени, чтобы туда добраться, – говорила она.
– Что?
Тара отдернула занавеску и стянула с полки полотенце.
– Ты меня вообще слушал?
– Я тебя не слышал из-за воды.
Она принялась вытирать волосы.
– Значит, у меня только что выдалась оживленная беседа с собой.
– Прости.
– Ты одеваться-то  будешь? – спросила Тара.
Он любил смотреть на нее в такие моменты – когда она была раздета, но не старалась выглядеть сексуальной, а просто занималась мелкими человеческими делами. Естественная и чудесная.
– А ты? – спросил он.
– Очень смешно. Ты сидел в той же позе, когда я заходила в душ. Что такое?
– Я не хочу туда.
Она превратила полотенце в голубой тюрбан, а еще одним обернула тело. Пересекла комнату и села рядом с мужем, оставив на ковре мокрые следы; ее плечи и лицо все еще блестели от капель воды.
– Ты простудишься, – сказал Джереми.
– Что тебя беспокоит?
– Я жирный. Я гребаное посмешище. Мне нельзя показываться на людях.
– Ты мой прекрасный муж.
– Перестань.
– Джереми, – сказала она, – ты не должен затворничать. Тебе нужно выбираться из дома. Прошло уже шесть месяцев, а ты полностью отрезал себя от мира. Эти люди безопасны, понимаешь? Они не станут тебя осуждать. Они мои друзья, и я хочу, чтобы они были и твоими друзьями.
– Они будут пялиться на меня и думать: вон тот самый парень, который оставил приятелей умирать на горе.
– Ты жив, – резко сказала Тара и повернула его голову так, что ему пришлось посмотреть ей в глаза. – Ты жив, потому что ты уехал. У меня все еще есть муж, потому что ты уехал. Так что мне, в общем, без разницы, что там другие считают.
Она замолчала, глубоко вздохнула и отпустила его.
– И не все о тебе плохо думают. Иногда нужно доверять людям, Джереми. Иногда они такие, какими себя показывают.
Джереми кивнул, пристыженный. Он знал, что Тара права. Он месяцами скрывался дома. Нужно было положить этому конец.
Она коснулась его щеки и улыбнулась:
– Хорошо?
– Угу. Хорошо.
Тара поднялась и вернулась в ванную, а Джереми откинулся на кровать.
– Хорошо, – повторил он.
– К тому же, – довольно крикнула она, – не забывай о Тиме! Кто-то должен усмирить это чудовище!
Неожиданный охотничий жар прокатился по его телу. Он забыл о Тиме.
– Ах да, – сказал Джереми, садясь. Он стал смотреть, как она одевается – ее тело сияло от воды и света – и почувствовал, как внутри шевелится что-то вроде надежды.

Дом оказался больше, чем ожидал Джереми. Он стоял в престижном районе, где каждое жилище могло похвастаться как минимум двумя этажами и подвалом. Крыльцо исходило светом, как упавшая звезда, соседние дома были увешаны цветными рождественскими лампочками.
– Иисусе, – сказал Джереми, сворачивая на стоянку, уже полную машин. – Донни живет здесь ?
Донни Уинн был заместителем директора школы: круглым, розоволицым человечком, который много потел и, казалось, всегда пребывал на грани нервного срыва. Джереми пару раз с ним пересекался, но впечатление от Уинна оставалось примерно такое же, как от мокрой тряпки.
– Его жена – физиотерапевт, – ответила Тара. – Она работает с «Каролина Пэнтерс» или кем-то вроде того. Поверь мне, деньги от нее.
Дом был набит битком. Джереми не узнавал никого. К стене в столовой придвинули стол и разложили его, превратив в буфетную стойку, уставленную разнообразными праздничными блюдами и сладостями. По краям стояли чаши алкогольного эгг-нога. Донни прислонился к стене неподалеку – одинокий, но улыбающийся. Его жена работала с толпой словно политик, направляя новоприбывших гостей к столу и обрушивая на их головы дубину гостеприимства.
Весь дом был увит гирляндами, в каждом дверном проеме висела омела. Проникновенный голос Энди Уильямса лился из затерявшихся в толчее колонок.
Джереми проталкивался сквозь человеческие жернова следом за Тарой, тянувшей его к столу. Через несколько секунд они вооружились выпивкой и были готовы к бою. Джереми прошептал Таре на ухо:
– Где Тим?
Она вытянула шею и огляделась, потом покачала головой:
– Не вижу его. Не беспокойся. Он нас отыщет!
– Ты хотела сказать, что он тебя  отыщет, – ответил Джереми.
Тара улыбнулась и сжала его руку.
Он измерял время выпивкой, а потом потерял ему счет. Огоньки и звуки начинали смешиваться в карамельный туман, грозивший утопить. Джереми остановился посреди гостиной, люди и разговоры вращались вокруг него будто спицы свихнувшегося колеса обозрения. Тара была рядом: согнувшись от смеха едва ли не пополам, она стискивала одной рукой его плечо и разговаривала с сухопарой, покрытой толстым слоем косметики дамой, глаза которой, казалось, отражали свет, будто льдины.
– Он – зло! – Даме приходилось кричать, чтобы ее услышали. – Родителям стоило задушить его при рождении!
– Господи, – сказал Джереми, пытаясь припомнить, о чем именно они говорят.
– Боже мой, Джереми, ты не знаешь этого мальчишку, – отозвалась Тара. – У него такой… такой взгляд . Я серьезно! Совершенно мертвый.
Дама рьяно закивала.
– А вчера? Когда я просматривала их дневники? Я нашла рисунок с отрезанной головой!
– Что? Не может быть!
– И шея даже была нарисована с ломаными красными линиями, чтобы показать, что она точно отрезана. Чтобы я наверняка все поняла!
– Кто-то должен принять какие-то меры, – сказал Джереми. – А то мы когда-нибудь об этом маленьком монстре в газетах прочтем.
Тара покачала головой:
– Никто больше не хочет ничего знать. «Мальчишки есть мальчишки», правда?
Дама выгнула бровь:
– Людей просто обманывает внешность. Дети не должны рисовать отрезанные головы!
Тара рассмеялась:
– А взрослым можно?
– Никто не должен их рисовать, – ответила дама сурово.
– Прошу прощения, – сказал Джереми и отошел от них. Он почувствовал руку Тары на своем предплечье, но не остановился. Разговор выбил его из колеи.
Отрезанные головы. Какого хрена!
Джереми неуклюже рассекал толпу, используя свой вес, чтобы помочь убраться с его пути тем, кто слишком медлил. Он заметил, что проходит мимо хозяйки, которая улыбнулась ему и пожелала счастливого Рождества; ее взгляд соскользнул с него прежде, чем слова успели слететь с языка. На мгновение Джереми обозлился из-за такой легкомысленности – из-за всеобщих тщеславия и себялюбия, воплощением которых неожиданно стала для него вся эта вечеринка с ее изобилием и бессовестным запахом денег.
– Я еврей, – ответил он, ощутив трепет удовольствия, когда она резко обернулась, и продолжил пробираться сквозь толпу.
Джереми расположился у камина, возле которого в тот момент никого не было. Поставил стакан на каминную полку и повернулся к празднующим спиной, разглядывая аккуратно выстроенную там сцену в вертепе. Керамические статуэтки были старыми и облупившимися – семья явно владела ими уже долгое время. Он посмотрел мимо волхвов и пастухов, склонившихся в почтительном восторге, и увидел в центре композиции младенца Иисуса: розовое личико, рот – зияющий овал, один глаз откололся. Кожа Джереми покрылась мурашками, и он отвернулся.
И увидел Тима, идущего через толпу. Тим был худощавым, с редеющими волосами, и носил очки в посеребренной оправе. Джереми подумал, что выглядел тот словно нарисованный карикатуристом интеллектуал. Он не сводил с Тима взгляда, пока тот приближался.
За этим он сюда и пришел. Джереми почувствовал, как в его теле забурлила кровь – медленно, как река, ломающая ледяной покров. Он хоть немного, но начал чувствовать себя собой. Это пьянило так же, как алкоголь.
Тим протянул руку еще до того, как остановился, и Джереми пожал ее.
– Привет. Джереми, верно? Муж Тары?
– Да. Простите, а вы?..
– О, я Тим Дакетт, мы знакомились в прошлом году, ну, на той встрече учительского профсоюза?
– Ах да. Привет, Тим.
– Я просто увидел, как ты стоишь тут совсем один, и подумал: блин, да этот парень потерян. Понимаешь? Совершенно не в своей тарелке.
Джереми ощетинился:
– Мне кажется, ты ошибся.
– Правда? Я имею в виду, посмотри на этих людей. – Он передвинулся и встал рядом с Джереми, чтобы они могли вместе оглядеть толпу. – Ну правда. Учителя?  Это для меня-то  ад! Могу только представить, каково тебе.
– Мне нормально.
Тим коснулся стакана Джереми своим.
– Что ж, тогда за тебя. Твою мать, да я скоро здесь задохнусь. – Он сделал большой глоток. – Посмотри, например, вот на этого парня. Видишь, жирного?
Джереми покраснел, но сдержался. Эти люди не думали, о чем говорят.
– Это Шейн Мюллер, – продолжил Тим. – Хохочет, как будто укуренный. Он может себе позволить хохотать, потому что у него правильные друзья – понимаешь, о чем я? Мудила заносчивый. А вот она не такая.
Тим указал на женщину, с которой Джереми разговаривал совсем недавно. Куда делась Тара?
– Говорят, она в следующем году на работу не вернется. И не только она. Все боятся до усрачки. Долбаные законодатели бросают нас на растерзание волкам. Кому есть дело до образования, верно? Только не тогда, когда на кону бабки. – Он снова отпил из стакана. – Английский?  Вы, наверное, шутите?
Тим придвинулся к нему так, что их руки соприкоснулись. Джереми подтолкнул его локтем, и Тим оставил занятые позиции, казалось, даже не заметив этого.
– Я всегда тебе немного завидовал, знаешь? – продолжил он.
– …что?
– О да. Наверное, это тебя поражает, да? Этот парень, которого ты едва знаешь? Но Тара иногда рассказывает о тебе в учительской, и дошло до того, что я почувствовал, будто немножко тебя знаю.
– Так ты любишь поболтать с Тарой, да?
– О да, дружище, она отличная девочка. Отличная девочка. Но ты занимаешься настоящим делом. Ты работаешь со взрослыми мужиками и строишь всякое. Своими руками . – Тим вытянул собственные руки, словно иллюстрируя эту мысль. – А я болтаюсь с детишками, дружище. – Он указал на толпу. – С кучей чертовых детишек.
Джереми сделал глоток. Заглянул в стакан. Лед уже почти растаял, оставив на дне мутную, разбавленную лужу.
– Все меняется, – сказал он.
Тим с жаром, сочувствующе посмотрел на него.
– Да, с тобой то еще дерьмо приключилось, правда?
Джереми уставился на него, чувствуя неясное изумление и внезапное желание оправдываться. У этого человека не было понятия о границах.
– Что?
– Да ладно, дружище, мы все знаем. Это ведь не секрет какой, правда? Тот ублюдочный волк?
– Ты ни хрена не знаешь.
– Ну же, это несправедливо. Если не хочешь об этом говорить – хорошо, я понимаю. Но мы все поддерживали Тару, когда это случилось. У нее здесь много друзей. Нам ведь не все равно.
Джереми повернулся к нему; неожиданный дикий жар обжигал его кожу изнутри. Он навалился на Тима и вынудил его отступить к камину. Тим едва не споткнулся о приступок и ухватился за полку, чтобы не упасть.
– Я сказал, ты ни хрена  не знаешь.
Лицо Тима вытянулось от изумления.
– Ни фига себе, Джереми, ты что, меня ударить хочешь?
Джереми почувствовал на своем плече руку и услышал голос жены:
– Что тут происходит?
Он ослабил напор, позволив ей себя оттащить, и дал Тиму восстановить равновесие. Тот пялился на них, скорее озадаченный, чем обеспокоенный или оскорбленный.
Тара взяла мужа за руку:
– Мальчики, вам перекур не нужен?
Тим успокаивающе махнул рукой:
– Нет, нет, мы просто говорили о…
– Тим просто треплет языком, – процедил Джереми. – Ему бы научиться держать его за зубами.
Тара стиснула его ладонь и прижалась к нему. Он чувствовал, как напряжено ее тело.
– Может, подышим свежим воздухом? – предложила она.
– Что?
– Пойдем. Я хочу посмотреть фонарики на улице.
– Не надо меня утихомиривать. Что с тобой такое?
Тим сказал:
– Эй, эй, давайте все немножко успокоимся.
– Почему бы тебе не заткнуться.
Шум вечеринки не утихал, но Джереми чувствовал, как меняется атмосфера вокруг него. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что он начал привлекать к себе внимание.
– Джереми! – Голос Тары был резок. – Какая муха тебя укусила?
Тим коснулся ее руки:
– Это я виноват. Про волка заговорил.
Джереми схватил его запястье.
– Если ты еще раз тронешь мою жену, я сломаю твою чертову руку. – Его сознание затопили видения гипертрофированного насилия, он увидел, как кишки Тима гирляндами рождественских флажков свисают с дорогой мебели. Джереми, ликуя, вознесся на гребень этой волны.
Поразительно, но Тим улыбался ему:
– Да что за херня, дружище?
Джереми увидел, как поднялись губы Тима, увидел показавшиеся зубы и отдался на волю инстинкта. Он будто бы сбросил с себя оковы: свобода и облегчение, прокатившиеся по его телу, произвели почти религиозный эффект. Джереми врезал учителю в челюсть со всей силой, на которую был способен. Что-то острое и неровное оцарапало ему костяшки. Тим, взмахнув руками, отшатнулся, опять споткнулся о приступок, но на этот раз рухнул на пол. Падая, он ударился головой о полочку, оставив на белой краске кровавый штемпель. Изображавшие сцену у яслей фигурки посыпались вниз, отскакивая от него.
Кто-то за спиной у Джереми завизжал. Поднялся хор голосов, но они были всего лишь фоновым шумом. Джереми склонился и бил Тима снова и снова, пока множество рук не ухватило его сзади и не оттащило назад, на мгновение оторвав от пола. Несколько мужчин вцепились в него, заломили руки и обездвижили. Груда их тел дергалась, точно какой-то обезумевший монстр, потому что Джереми пытался высвободиться.
В комнате воцарилась тишина. Еще несколько секунд играли «Серебряные колокольчики», пока кто-то не подбежал к музыкальному центру и не выключил его. Джереми слышал только свое тяжелое дыхание.
К нему вернулась часть самоконтроля, хотя кровь все еще потоком неслась через голову, а мышцы до сих пор било током.
– Ладно, – сказал Джереми. – Ладно.
Он обнаружил, что его окружают люди; бо́льшая часть их держалась подальше и пялилась с разинутыми ртами. Кто-то присел рядом с Тимом, который сидел на приступке – лицо бледное, руки обхватили окровавленный рот. Один его глаз уже опух и не открывался.
Тара стояла сбоку, лицо ее покраснело то ли от злости, то ли от стыда, а может, разом и от того и от другого. Она решительно подошла, с силой схватила Джереми за бицепс и потащила за собой. Мужчины перестали его удерживать.
– Может, полицию вызвать? – предложил кто-то.
– Да пошел ты в жопу ! – рявкнула Тара.
Она выволокла Джереми через входную дверь на холодный воздух. И не отпустила до тех пор, пока они не подошли к грузовику. Над ними куполом нависала ночь, мир усыпали созвездия рождественских цветов. Тара обмякла, прижавшись к двери грузовичка, уткнувшись лицом в стекло. Джереми стоял молча, пытаясь нащупать хоть какое-то чувство, какую-то подходящую модель поведения. Теперь, когда адреналин отступал, до него начало доходить, насколько все было плохо.
Тара выпрямилась и, не глядя на него, сказала:
– Мне нужно вернуться на минуту. Жди здесь.
– Хочешь, я пойду с тобой?
– Просто жди здесь.
Так он и сделал. Она подошла к двери и позвонила, вскоре ее впустили. Джереми постоял, чувствуя, как холод проникает в тело, гасит последние теплые искры алкоголя. Потом сел за руль грузовичка и стал ждать. Вскоре дверь дома снова открылась, и показалась Тара. Она стремительно подошла к машине – за ней стелился пар дыхания – и открыла дверцу со стороны Джереми.
– Пересаживайся, – сказала она. – Поведу я.
Он не стал возражать. Несколько секунд спустя Тара завела двигатель и выехала на дорогу. Она медленно увозила их прочь из этого района, пока последний большой дом не канул в темноту позади, словно блестящее украшение, оброненное в океан. Тара вырулила на шоссе, и они начали долгую дорогу домой.
– Он не станет заявлять в полицию, – заговорила она наконец. – Маленькое чудо.
Джереми кивнул.
– Я думал, ты хотела, чтобы я поставил его на место, – сказал он и немедленно об этом пожалел.
Она не ответила. Украдкой Джереми бросил на нее взгляд: по лицу Тары невозможно было что-то прочесть. Она сделала глубокий вдох.
– Ты что, сказал миссис Уинн, что мы евреи?
– …угу.
– Зачем? Зачем ты это сделал?
Он только покачал головой и уставился в окно. Вдалеке проносились огни.
Тара всхлипнула, не убирая рук с руля. Ее лицо искажала мука.
– Тебе нужно взять себя в руки, – сказала она. – Я не понимаю, что с тобой происходит. Я не понимаю, что мне делать.
Джереми откинул голову на сиденье и закрыл глаза. Его внутренности обращались в камень. Он знал: надо что-то сказать, надо хотя бы попытаться объясниться, иначе настанет день, когда Тара его покинет. Возможно, настанет очень скоро. Но страх слишком сильно сдавливал горло, он не позволял Джереми заговорить. Он едва позволял дышать.

После возвращения домой Джереми не может вынести натянутого молчания. Через час он сбегает в грузовике, перед уходом заскочив на чердак. Теперь он несется по извилистой двухполосной черной трассе так быстро, что не может удержаться на своей полосе. Если кто-то появится на встречной – хана обоим. Он резко берет вправо, подъезжая к повороту на Дикий Акр; грузовик слишком сильно трясет на ухабах и ударяется ходовой частью о землю. Джереми гонит его в гору по неухоженной, заросшей травой грунтовке. Трясущийся пикап одолевает поворот, что-то воет у него под капотом. Баранка выскальзывает из рук Джереми, машина влетает в канаву, с треском останавливается, и он врезается лицом в руль.
Фары косоглазо глядят в насыщенный пылью воздух, освещая каркасы домов, которые за пеленой из поднятых в воздух грязи и глины напоминают исполинских дрейфующих призраков. Джереми откидывается на сиденье, осторожно касается носа, и глаза его застилаются слезами. Полная луна истекает серебряной кровью в небесах. Что-то внутри него сжимается, и во рту становится кисло. Джереми зажимает его рукой, крепко зажмуривается и думает: не смей этого делать, сука, не смей этого делать.
Он не делает этого. Сглатывает, обжигая горло.
Потом несколько раз ударяет локтем в дверь. Укладывает голову на руль и рыдает. Это мощные, ломающие тело рыдания, такие, из-за которых он отчаянно хватает воздух ртом, такие, каких с ним не случалось с тех пор, как он был ребенком. Они немного пугают его. Он не хотел издавать подобных звуков.
Через некоторое время Джереми успокаивается, поднимает голову и смотрит на ближайший каркас дома, в свете луны окрасившийся в костяной цвет. Пол внутри усеян темными пятнами. Позади шевелится лес. В приступе ужаса Джереми хватает ружье со стойки, открывает дверь и выскакивает на дорогу.
Ружье в руках кажется скользким. Он забегает в недостроенный дом и поднимает оружие к подбородку, направляет его в сторону темного леса, смотрит в прицел. Мир и все звуки сжимаются в единую неподвижную точку. Джереми смотрит, и ждет.
– Выходи! – кричит он. – Выходи! Выходи! 
Но никто не приходит.

S. S.

Утром, перед тем как уйти на работу, Ник нашел и поцеловал свою мать. Нашел с помощью фонарика, действуя, как и всегда, осторожно, чтобы случайно не задеть ее лучом. На этот раз она была в кухне: загнала свою инвалидную коляску в маленький проем между холодильником и плитой. Когда он подошел к ней, мать, казалось, пребывала в полубессознательном состоянии, что не было чем-то необычным; она легонько качнула головой, когда Ник коснулся губами ее щеки, словно кивнула в знак благодарности. Отойдя от матери, он чуть не споткнулся о тарелку, оставленную ею на полу. Быстрое движение фонарика высветило ярко-красный мазок крови на фарфоре – кричащую дугу красоты, напоминавшую деталь с картины Поллока. Ник подобрал тарелку и поставил ее в раковину. Снова подошел к матери и убедился, что одеяло не спадает у нее с ног и что ей тепло.
Поцелуй был актом долга и любви; если между ними была какая-то разница, Ник этой разницы не видел.

«У мисс Джозефины» был маленьким ресторанчиком каджунской кухни в половине квартала от дистального конца Бурбон-стрит, в месте, о котором Ник всегда думал как о «пидорском районе». Ресторан был достаточно далек от главной улицы, чтобы хозяин мог утверждать, будто не способен позволить себе кондиционер на кухне. Поэтому работникам приходилось открывать дверь для доставки продуктов, впуская теплый, вязкий субтропический воздух, пронизанный ароматом гниющего мусора, исходившим от мешков, которые каждый день сваливали кучей у бровки тротуара. Кухня была маленькой и тесной, хоть в ней и работало всего трое: Ник, трудившийся в испарениях, выдыхаемых посудомоечной машиной, и два чернокожих повара – Тайрон и Большой Джейк. Когда дела шли не очень – а так было почти всегда – и посуду мыть приходилось редко, хозяин занимал трудовые часы Ника подготовкой продуктов для ночной смены, а иногда и на следующий день. Тогда ему приходилось чистить картошку и креветки, мыть шпинат, освобождать длинные, фаллические веревки колбасы андуй от шкурки и нарезать их. Таким образом, Нику платили как посудомойщику за работу помощника повара. Ник убеждал себя, что хозяин, будучи евреем, просто действует сообразно своей природе, – так ему было легче это принять. К тому же, в силу семейных обстоятельств, он не мог позволить себе такой роскоши как увольнение.
Хозяином был толстый, клинически чистоплотный мужчина по имени Барри Брайт – неудавшийся продавец машин родом из Айдахо, настолько далекий от настоящего каджуна, насколько это вообще было возможно. Когда он шел через кухню, то делал это с такой же неохотой и манерной осторожностью, как человек, пересекающий травянистую разделительную полосу, усеянную собачьим дерьмом. С опаской огибал вытянутые ручки стоявших на медленном огне кастрюль и отказывался наступать на резиновые коврики у стойки, на которых частенько засыхали раздавленные куски мяса и овощей. От жара Брайт потел, а поскольку он был человеком крупным, то производил пот в промышленных масштабах, портя себе настроение и рубашки. Он ненавидел заходить на кухню; когда ему приходилось разговаривать с теми, кто там работал, Брайт предпочитал делать это в зале ресторана, где не мог себе позволить не  включать кондиционер. Так что, когда дверь кухни распахнулась и он прошел внутрь, все бросили свои дела чтобы на это взглянуть. Он ткнул пальцем в Ника и дернул головой в ту сторону, откуда пришел:
– Ник! Я что тебе говорил о телефонных разговорах на работе!
Ник отложил нож, которым резал чеснок, и беспомощно развел руками:
– Я никому не звонил, мистер Брайт.
– Кто-то звонит тебе . Выйди и ответь. Она говорит, что это важно. – Брайт обвел кухню неодобрительным взглядом. – Вы бы, ребята, вычистили этот свинарник, прежде чем ночная смена придет. – Он взглянул на Большого Джейка, огромного мужчину неопределенного возраста и неизмеримой ширины. – У тебя тут все под контролем, Джейк?
– Как всегда, мистер Брайт.
Брайт резко кивнул и отступил в зал ресторана. Ник последовал за ним, снимая колпак и вытирая тряпкой наголо выбритую голову.
Взяв трубку, он обнаружил, что его ответа ждала Трикси.
– Ник, ты должен что-то сделать, – заявила она без предисловий.
– Привет, – сказал он. – Я думал, ты на меня злишься.
– Дурак. С чего мне на тебя злиться?
– Не знаю. С того, что я тогда сбежал, наверное. – Прошла почти неделя со встречи с Дерриком, и с тех пор от Трикси не было ни весточки. Он был уверен, что она его бросила.
Трикси помолчала, из чего он сделал вывод, что грехи ему отпущены не были.
– Ну, ты не то чтобы хорошо себя показал, – проговорила она. – Что там вообще случилось?
– Не знаю, – пробормотал Ник, опираясь о стойку. При каждом движении его поварская форма испускала облачка запахов чеснока и лука. Он увидел, что мистер Брайт наблюдает за ним с другого конца зала. – Ну их в жопу. Деррик – говнюк, он все равно не хочет, чтобы я был в команде.
– Хочет, только не собирается пускать тебя просто так. Для него ты просто какой-то салага. Я могу только замолвить словечко, чтобы тебя пустили на порог, а дальше ты сам по себе.
– Ага, только я не знаю, хочу ли с этим связываться. Они все равно меня ненавидят. Думают, я слабак.
– А это правда?
Вопрос застал его врасплох и причинил боль.
– Что? В смысле?
– Ну, не знаю, Ники. Ты, кажется, готов от всего отказаться.
– От чего отказаться? Я не в их долбаной команде.
– Ты – нет, а я – да.
Помолчав, он сказал:
– Вот оно как.
Что-то распускалось в его груди, какой-то болезненный цветок, и когда Ник вдохнул, цветок вспыхнул непогашенным угольком. Ник закрыл глаза рукой и почувствовал, как у него сдавило горло.
– Это – я, Ники. Это идет в комплекте со мной.
Брайт что-то крикнул с другого конца зала и указал на часы. Ник повернулся к нему спиной.
– Не знаю, смогу ли я это сделать, Трикс, – сказал он. – Не знаю, настолько ли это для меня важно. Значит ли это, что я предатель? Значит ли это, что я плохой парень?
Трикси, кажется, на самом деле над этим задумалась. Наконец она сказала:
– По отношению к расе – может и нет. По отношению ко мне – да. Я важна для тебя, Ники?
– Угу, – ответил он, а потом с большим чувством добавил: – Да. Ты – единственное, что для меня важно.
– Разреши мне прийти сегодня вечером.
– Ох, Трикс, это вряд ли.
– Пожалуйста. Ты никогда не показываешь мне, где живешь.
Ник видел, что его босс подошел ближе, встал посреди зала и, не скрываясь, уставился на него.
– Там все так хреново. Правда, ты себе не представляешь.
– А вроде как ты говорил, что я для тебя важна. – Когда он не ответил, она продолжила: – Это важный поворотный момент в наших отношениях, Ники. Ты должен пустить меня к себе. Иначе я и знать не буду, что мне думать.
На мгновение Ник задумался.
– Хорошо, – сдался он. – Приходи. Но моя мама – сумасшедшая.
– Я знаю, ты говорил.
– Нет, в смысле она реально с катушек слетела. Так что смотри сама. Приходи, если надо. Только оставаться тебе не захочется. – Он кивнул мистеру Брайту и добавил: – Слушай, мне бежать надо. Император Зог на меня так пялится, будто я у него никель украл.
– Увидимся вечером, – сказала Трикси и повесила трубку.
Когда Ник вернулся на кухню, Большой Джейк похлопал его по руке.
– Похоже, ты нравишься боссу, – сказал он.
– Странно, а мне так не кажется.
– Уж поверь. Если мне жена позвонит, то она, наверное, рожать должна, чтобы он соизволил сюда заглянуть.
Тайрон покачал головой и недоверчиво хмыкнул.
– Вот чего тебе точно не надо, так это еще больше детей, – сказал он.
Большой Джейк засмеялся:
– Тут ты прав!
– Сколько их у тебя, здоровяк, штук сорок?
Они расхохотались и принялись трепаться, и Ник выскользнул у них из голов, как забавная мыслишка, которую обдумали и отбросили. Он взял свой поварской нож и вернулся к нарезанию чеснока.
– Может, если бы ты перестал строгать детишек, тебе не пришлось бы горбатиться на трех работах, – сказал он угрюмо.
Их болтовня оборвалась.
– Что ты сказал? – спросил Тайрон, удивленно щурясь на него, словно пытался разобрать, с каким таким безумцем имеет дело.
Тайрон был всего на несколько лет старше Ника; рос в жилом комплексе «Святой Томас», пока власти его не снесли и не вышвырнули всех жильцов. Они с Ником неплохо работали вместе, если им не приходилось общаться напрямую.
Ник оторвался от работы и посмотрел на него:
– Я просто говорю, что башкой думать надо. Вот поэтому я каждую сраную неделю получаю такую мелкую зарплату – из-за того, что правительству приходится нянькаться с вашими чертовыми детишками.
– Ах ты говнюк !
– Это тебя даже не касается, Ти, – сказал Ник. – Это Джейк – папашка. Я с ним разговариваю. Будь ответственнее, чувак, вот и все.
– А спину гнуть на трех работах – это, по-твоему, что , сука? – спросил Тайрон.
Большой Джейк опустил руку ему на плечо.
– Здесь для этого не место, – сказал он. Потом ткнул гигантским пальцем в сторону Ника:
– Унялся бы ты, парень. Твоя юная задница и понятия не имеет, о чем говорит.
Ник кивнул и возвратил свое внимание к чесноку:
– Без проблем, Джейк.
После этого на кухне было по большей части тихо до половины третьего, когда закончилась смена Ника. Он пробил табель и расписался в нем; повернувшись, чтобы уйти, он уткнулся взглядом в Тайрона, который подкрался сзади и не оставил ему места для обхода. Ник сделал рефлекторный шаг назад и был остановлен табельными часами. Он думал, что после случая с Дерриком будет рад шансу реабилитироваться, но теперь, перед лицом настоящей стычки, почувствовал в теле дрожь. К нему пришло мощнейшее осознание того, насколько Тайрон крупнее его и как много ужасных вещей может случиться с человеком на кухне.
Но он приблизился к Тайрону настолько, что они уперлись грудью в грудь, а их лица в подобии гротескной интимности оказались всего в нескольких дюймах друг от друга.
– Чего тебе надо? – спросил Ник.
– Нацик ублюдочный, – сказал Тайрон. – Вот только доведи меня когда-нибудь. Увидишь, каково тебе будет.
– Чего тебе надо, Ти?
– Говорю же. Попробуй и увидишь.
Большой Джейк грохотнул сковородкой, заставив Ника подскочить.
– Черт побери, вали уже отсюда! Ти, ну-ка за работу! У нас заказы.
– Ухожу, ухожу – сказал Ник и проскользнул мимо Тайрона; он вышел в теплый октябрьский день, и брел, пока ресторан не скрылся из виду, а потом прислонился к крашеным кирпичам круглосуточного бара, тяжело дыша, пока сердце его, подобно сияющей красной звезде, извергало пламенеющие протуберанцы ярости и отчаяния.

Мать Ника часто говорила, что отца у них отняли лошади.
В детстве он думал, будто это значит, что они убили отца: что его затоптал мчащийся галопом табун или сбросил со спины жеребец; а когда Ник был еще младше, то воображал, что они его сожрали, погружая свои огромные царственные морды в разверстую чашу его тела и поднимая снова так, что за ними тянулись яркие нити и студень. По ночам, когда дверь шкафа в комнате Ника бесшумно распахивалась, его бука носил лошадиное лицо, а изо рта у него лилась скорбная мелодия всхлипов матери. Даже теперь, когда Ник все понимал намного лучше, понимал, что его отец сбежал отчасти из-за игорных долгов, нажитых на скачках, в лошадях оставалось что-то зловещее.
Постоянная борьба матери с депрессией, по-видимому, требовала от отца большего, чем он мог вынести, и то утешение, которого не получалось обрести в семье, он находил на ипподроме «Фэйр Граундс». Он покинул их, когда Нику было четыре года; просадил все семейные накопления и, по-видимому, решил, что дома больше нет ничего такого, за чем стоило бы возвращаться. С тех пор он существовал только в виде ежемесячных алиментов, дополнявших зарплату, которую мать получала, работая секретарем в приемной стоматолога.
Но даже это изменилось несколько месяцев назад, когда школьный психолог отозвал Ника в сторону и сообщил, что его мать попала в серьезную аварию. Ее отвезли в больницу, но никто не мог сказать, выживет она или нет. Психолог отвел Ника в свой кабинет, и там они прождали больше часа – Ник потягивал из купленной в кафетерии коробочки тепловатое шоколадное молоко, а психолог глядел на него с нескрываемой приторной заботой, и все его тело было перегружено сочувствием человека, которого это не касалось.
Она, разумеется, выжила: парализованная ниже пояса; с ампутированными ступнями; с чудовищной раной на голове, превратившейся в шрам, настолько огромный, что левый глаз матери казался выскочившим из орбиты, из-за чего чудилось, будто она одичало таращилась, даже когда спала. Она рухнула в бездну депрессии, не могла работать и игнорировала счета до тех пор, пока им не отрубили коммунальные услуги, а выплаты по ипотеке не оказались безнадежно просрочены. В конце концов Ник осознал, что стоимость лечения намного превосходит ее ничтожную страховку, и что они оказались в отчаянном финансовом положении. У матери развилось неприятие солнечного света, она закрывала окна плотными шторами и яростно протестовала, если вечером Ник зажигал слишком много свечей. Темнота затопила дом и застоялась в нем; вскоре после этого недуг матери переродился в свою нынешнюю кошмарную ипостась. Долгом сына было помогать ей и отмывать кровь с тарелок, когда она наедалась.
Отцовские ежемесячные чеки все еще приходили, но выписывавший их мужчина сохранял полнейшее радиомолчание, в котором тонула любая надежда на спасение.
Примерно в то же время Ник нашел Трикси – вернее, это Трикси решила извлечь его со свалки общественного безразличия по причинам, до сих пор остававшимся для него тайной. Благодаря ей у него появился повод проводить больше времени вне дома, и это радовало Ника почти так же, как то, что он вообще проводит с ней время. Такое существование было неустойчивым, но терпимым, пока не стало ясно, что отцовских чеков не хватит, чтобы его поддерживать. Придется найти работу.
И поэтому три недели назад Ник ждал у ворот своей школы окончания последнего урока. Он заметил, что Трикси спускается по лестнице, и не двигался с места, пока она не подошла к нему. Красная в клеточку юбка и белая блузка выглядели абсурдно в контексте ее коротко стриженных волос, манящего намека на татуировку, обвивающую под рукавом ее правую руку, и открыто конфликтной позиции по отношению к школе и почти всем, кто имел к ней отношение. Трикси была на год старше Ника, но тому казалось, что она родом из другой, более развитой страны, где жили крутые люди, не терпевшие унижений и обладавшие абсолютной верой в себя. То, что недавно она сочла возможным проводить с ним время, было невероятным везением, почти уравновесившим беспросветное состояние его матери.
– Как дела, красавчик? – сказала Трикси и зашагала в ногу с Ником, когда тот пошел прочь от школы. Она начала расстегивать свою блузку, открывая обзору белую майку, которую под ней носила. Сквозь майку ему был виден черный лифчик, и Ник снова поразился своей удаче. – Решил сегодня загулять?
– Нет, – ответил он. А спустя еще несколько шагов добавил: – Я бросаю школу.
– Обалдеть, не может быть! Серьезно? – Она посмотрела на него со смесью тревоги и восторга.
– Ага. Мама меня заставила.
Это, похоже, было уже чересчур. Она выбросила руки вверх и сделала на тротуаре «колесо», завопив:
– О господи, не может быть! У тебя охрененно крутая мама!
Ник только покачал головой, наблюдая за тем, как она танцует в ликующем приливе энергии.
– Ей пришлось уйти с работы, так что зарабатывать придется мне. Это не значит, будто я могу делать что захочу.
– Да, но Ники! О боже, как бы я хотела быть дочкой твоей мамы. – Она на секунду задумалась. – Эй, тогда бы ты был моим братом, да? Ммм, извращения.
Ник покраснел и отвернулся, чтобы это скрыть. Она до сих пор не позволила ему даже коснуться ее груди, и тем не менее открыто поддразнивала этими постоянными сексуальными намеками. Иногда он гадал, не использует ли его Трикси для какого-нибудь научного исследования, в ходе которого пытается определить, сколько времени мальчик-подросток может выносить провокации, прежде чем у него воспламенятся волосы.
– Где работать будешь?
– Не знаю, где-нибудь в Квартале, видимо. Там всегда можно устроиться мыть посуду или еще что такое делать.
Она выглядела пораженной.
– Ники, это же ниггерская работа!
– Да бляха-муха, Трикс, я же не умею ничего. Мне надо как-то деньги зарабатывать.
Она отсутствующе кивнула, удержав свои мысли на этот счет при себе. Как повелось, они доехали на автобусе до Французского квартала, где резались в видеоигры, пока не начало темнеть. На время Ник погрузился в приливные волны смазанных взрывов и калейдоскопического светового шоу зала игровых автоматов, довольный теплой близостью этой странной красивой девочки и наркотическим эффектом игр, предоставлявших ему ярких, мультяшных злодеев и кровопролитный катарсис.
– Помнишь собрания, на которые я хожу по четвергам? – заговорила Трикси.
Конечно он помнил. Из-за них он не мог толком проводить с ней четверги; приходилось забыть про Квартал и болтаться в одной из невыносимых кофеен на окраинах, которые Ник ненавидел почти так же, как школу. Он пытался не строить предположений о том, что она делает на этих собраниях, но, поскольку Трикси ничего ему не рассказывала и даже посоветовала не совать нос не в свое дело в тот единственный раз, когда он об этом спросил, собрания начали видеться ему котлами, где бурлили ужасные предположения: может, она напивается с парнями постарше и поумнее или позирует голой на каких-нибудь курсах рисования в колледже.
– Ага, – сказал Ник. – Я всегда думал, что ты ходишь в церковь или что-то вроде.
– Дурак. Можешь себе представить меня – и в церкви? – Трикси обдумала это, и он увидел, как ее лицо сделалось серьезнее. – Хотя, может быть, ты в чем-то и прав. Это люди, которые верят во что-то, что важнее их самих. Так что, наверное, это похоже на церковь. Или на семью.
Ник кивнул:
– Понимаю.
Он подумал, не бросит ли она его прямо сейчас. И неожиданно почувствовал себя легким, как будто не был по-настоящему материальным, как будто, если бы она произнесла слова, которые Ник ожидал услышать, он просто растворился бы в воздухе подобно вздоху.
– Кажется, тебе не помешала бы семья, – сказала Трикси.
Ник взглянул на нее. Время запуталось в ее словах и трепетало, ожидая, когда его выпустят на свободу.
– Я рассказывала им о тебе. Они хотят с тобой познакомиться.
Оно вырвалось и воспарило – знамя из алого шелка, вьющееся в голубом небе.

– И он такой, короче, хнычет, как ребенок маленький, и сопли у него из носа льются. «Ой, пожалуйста, не убивайте меня, пожалуйста, не убивайте меня, я вам отсосу, только пожалуйста, не убивайте меня!» – Голос Деррика стал выше, имитируя фальцет. – И Мэтт, чувак, что ты сделал? Что ты, на хер, сделал?
Мэтт пожал плечами:
– Вытащил свой член.
– Ага! Мэтт, короче, достает свою штуку и говорит: так приступай! За дело! – Деррик сделал паузу, пока остальные смеялись. Он рассказывал эту историю четырем парням, оседлавшим стулья у барной стойки в дешевом кабаке на западном берегу Миссисипи, по ту сторону моста от центра Нового Орлеана. Ребята, с которыми сидел Ник, были мускулистыми, с бритыми головами и сложными татуировками. Деррик был самым крупным из них; на нем была тонкая майка-алкоголичка, и Ник не мог не пялиться с завистью на его мышцы, на его руки и спину, покрытые свастиками, черепами с окровавленными клыками и на расположившиеся над сердцем скрещенные молотки поверх флага Конфедерации. Он казался Нику апофеозом мужчины, редчайшим идеалом как тела, так и духа. Было чуть позже семи, и бар был почти пуст. Ник почувствовал, как переменилась атмосфера, когда они вошли, почувствовал, как одним своим присутствием они притянули к себе все взгляды в помещении. Когда они уселись и заказали пиво, притащивший его толстяк за барной стойкой опасался смотреть им в глаза. На Ника, очевидно несовершеннолетнего, он даже не взглянул.
Мэтт, невысокий крепыш, сидел по другую сторону от Деррика.
– Рассказывай до конца, а то он подумает, что я гомик какой.
– Так вот, этот пидорок подползает к Мэтту, тянется к его инструменту и все еще ревет, а Мэтт такой херак – и сжимает кулак, херак – и дает ему по башке. Хрясь! И говнюк падает как мертвый.
– Я и решил, что он мертвый, – прокомментировал Мэтт, отпивая из бутылки. – Подумал еще: блин, да он и правда баба.
– Только он не умер. Так и ползал, и пищал странным таким голоском. Мы его еще попинали, а потом я этому мудаку зубы об асфальт выбил, чтобы он все усвоил.
– Блин, – сказал Мэтт. – Да ты же ему услугу оказал. Он, наверное, теперь офигенно  отсасывает.
Пока остальные смеялись и качали головами, Деррик спросил:
– Ну что, Ник, веришь в эту историю?
– Да. Думаю, да.
– О, он думает. Наш приятель думает.
Бар вобрал в себя весь остаточный дневной жар и держался за него цепко, будто скряга. Вентилятор на потолке скрипел впустую, размешивая густой воздух, как ложка – мед в бочонке. Трикси была на квартире у Деррика с другими девчонками, убивая время, пока парни не закончат говорить о делах. Они дадут им время на обсуждение и придут позже. Женщинам редко находилось место на таких встречах. Целью собрания, сказала Нику Трикси, будет выяснить его ценность как новобранца «Молотков Конфедерации», местной ячейки движения белых националистов, известного как «Хэммерскинс».
– Ты вообще усвоил суть истории, Ник? Чувак был наркошей. Он брал в рот за дозу. И вроде бы какая разница, мир полон людей-тараканов, я не могу обо всем этом говне беспокоиться, иначе свихнусь, верно? Только дело было в моем районе. Он шлялся взад-вперед по чертовой улице, укокаиненный вусмерть, и нес всякую херню со скоростью пулемета, так что с ума можно было слететь, только услышав. Вот в этом долбаном районе . У нас тут детишки живут, понимаешь, о чем я? И дошло до того, что я просто не мог этого больше терпеть.
Деррик коснулся пальцами свастики на своей груди.
– Видишь это? Вот что она значит. Вот почему мы носим ее у себя на коже. Всю эту хрень с немецкой тайной полицией забудь. Это было всего лишь одно воплощение. А мы – новое воплощение. – Он постучал по символу пальцем. – Белая семья. Белое братство. Что ж, иногда ради семьи приходится делать неприятные вещи. Как пришлось сделать мне и Мэтту. И знаешь что? Ниггеры и пидоры, может, и не самые умные существа на земле, но они могут усвоить урок, если его правильно преподать. Я с тех пор этого парня здесь не видел.
Остальные кивнули.
– Точняк, – сказал один.
– Насилие – это единственный язык, который они понимают, – продолжил Деррик. – Так что, если ты его не знаешь, придется выучить.
Ник снова кивнул. Он подавил желание взглянуть на часы. Казалось, что Трикси с остальными девчонками должны бы уже подойти. Парень думал, что, когда вернутся девочки, они все отложат дела и просто сядут и напьются, а ему на самом деле только этого и хотелось.
– Ты достоин того, чтобы заработать сломанный крест, Ник? Написать «S. S.» на коже? Это надо заслужить, понимаешь?
– Понимаю, – сказал Ник.
– Сможешь выстоять в драке? – Остальные оглядели его с таким видом, будто не могли до конца в это поверить. – Потому что, уж прости, чувак, но какой-то ты, сука, заморыш.
Кто-то расхохотался.
– Я смогу выстоять, – сказал Ник.
– Слыхал, Мэтт? Он думает, что он крепкий.
– А выглядит не очень крепким, – сказал Мэтт.
– Что ж. Наверное, об этом надо у Трикс разузнать.
Ник покраснел. Деррик склонился к нему и проговорил:
– Наша девочка – она все знает о крепких парнях. Думаешь, ты сможешь ей как следует вставить, мальчонка? Она тебя туда вообще пустила? Она не ребенок. Если ты не знаешь, что делать, ты ее не обдуришь. – Он обхватил рукой свой пах и растопырил пальцы, показывая, что размер у него внушительный. – К тому же я ее хорошенько растянул. Не знаю уж, сможет ли она почувствовать твою иголочку.
– Пошел в жопу, – сказал Ник.
– Ага, началось, – сказал Мэтт. Ник уткнул взгляд в пол и поднялся. Дэррик встал, чтобы схватиться с ним, однако Ник повернул к двери.
– Что? – сказал Деррик. – Пореветь собрался? Господи, и правда.
Ник шагал к двери. Колючий жар давил на его глаза изнутри.
Деррик засмеялся:
– Уверен, что хочешь уйти? А то нас четверо, а девчонок три. Думаю, Мэтту пригодилась бы шлюшка, да, Мэтт?
– Иди на хер, чувак, – ответил Мэтт.
Ник открыл дверь и вышел наружу; вечерний воздух казался холодным после плотной жары бара. Он почувствовал нелепое желание попросить их передать Трикси, что он ушел домой, но задавил его. Один из парней сказал: «Сучонок мелкий», а потом за Ником закрылась дверь. Он начал долгую дорогу к парому, который перевезет его через реку, обратно на знакомую территорию. Под фонарями на его пути росли деревья холодного света. Темное небо было близким и тяжелым.

После этого он был уверен, что она с ним покончила. Но утренний звонок в ресторан подарил ему новую надежду, и Ник обнаружил, что ждет Трикси на крыльце своего дома. Он смотрел, как вечер опускается на город, словно огромный сгорбленный гриф, как небо темнеет до пронизанной звездами сумеречной синевы. Судорожные порывы ветра таили в себе холодные глубинные течения и порой бросались в него отдельными крупными каплями дождя. На другой стороне улицы колышущиеся ветви пальмы перекидывались ярким осколком луны.
Ник с матерью жили в проходном доме в нескольких кварталах от Сент-Чарльз-Авеню, который, как и многие дома на их улице, существовал на грани полного разрушения. Со стен облезала краска, а древесина настолько кишела термитами, что в брачный сезон огромные рои заполняли собой воздух жилища. Маленький газон, похоже, стремился компенсировать свои размеры полнейшей запущенностью, словно мечтая о статусе джунглей и отвергая свои стесненные жизненные обстоятельства. Когда на улице зажигались окна и крылечные фонари, дом Ника на их фоне делался темнее, пока не начинал выглядеть покинутым; он привлек бы к себе обреченных людей, обычно составляющих экосистему заброшек, если бы не огоньки, порой мерцавшие в окнах, и не тоскливые звуки, которые время от времени, казалось, издавало само здание, отравляя ими воздух вокруг себя.
Маленькая стайка черных детишек шла по улице; один из них широко размахивал длинной палкой, словно первопроходец, пробирающийся через густые заросли. Они говорили легко, громко, и были, похоже, безразличны ко всему в этом мире, кроме себя и собственных сиюминутных импульсов. Ник смотрел, как они идут, с поразительным отсутствием эмоций: этим вечером они были всего лишь детьми; детьми, которых он не знал. Он попытался призвать гнев, казавшийся ему оправданным и правильным, и не смог. Мальчишка с палкой хлестал ей по бамперам припаркованных машин, и маленькие щелчки рикошетом отдавались по улице. Обычно это вогнало бы Ника в ярость, которую он лелеял бы в почти полной темноте своего крыльца; но этим вечером каждый удар палки исчезал в пустоте у него внутри. Проходя мимо его дома, дети резко затихли. Они не взглянули на дом или на Ника, а, запрокинув головы, медленно шагали с обычной своей расхлябанной бравадой, но он знал, что это место их пугает. Иногда Ника это смущало, иногда он этим гордился. Сегодня он просто чувствовал себя разбитым.
Наконец они скрылись за углом. Их голоса снова набрали силу, и вскоре послышался равномерный удаляющийся стук палки по металлу. Он подождал еще несколько минут; ветер усилился, массивные тучи наползли на луну и закрыли ее. Ник увидел, как две фары вывернули из-за далекого угла и уверенно приблизились к нему. Трикси наконец-то приехала.
Прежде чем открыть перед ней дверь, он сказал:
– Внутри темно. Электричество до сих пор не дали.
– Ничего.
Ник провел ее внутрь. Он успел привыкнуть к темноте, но помнил, как первый раз вернулся домой, к ней, и знал, как должна себя чувствовать Трикси. Тьма была такой гнетущей, что он испытал настоящий приступ головокружения, и краткую чудовищную уверенность, что ослеп, а может быть умер.
Ник достал из кармана небольшой фонарик и включил его. Чудовищное состояние их дома всплыло из мрака, словно обломки затонувшего корабля. Одежда лежала на полу неаккуратными охапками, немытые тарелки и пустые (или почти пустые) стаканы – изнутри окаймленные застывающим сиропом от газировки или сладкого чая – были свалены в стопки или разбросаны по кофейному столику. Таящиеся тени щелкали и метались между ними, время от времени вступая в жестокие схватки: тараканы, которые в доме Ника обрели какое-то подобие рая. Удушливый запах жареного мяса и затхлого воздуха укрыл их подобно савану.
– Господи, Ник, – сказала Трикси.
Из темноты к ним выполз звук: надломленный, дерганый визг, точно крысу давили сапогом. Он был таким чуждым и таким болезненным; подсознательно Ник ожидал, что к ним выползет какое-то кошмарное создание сплошь из длинных скребущих друг о друга костей, и челюсть его будет болтаться под ищущим змееподобным языком.
Ник подвел Трикси к своей комнате, находившейся по соседству с гостиной, и передал ей фонарик.
– Подожди здесь, – попросил он. – У меня тут есть еще фонари, которые можно включить. Я скоро вернусь.
Он закрыл за ней дверь и направился к звуку, доносившемуся из коридора.
Это была его мать, сидевшая в старой инвалидной коляске своей бабушки и выглядевшая намного старше и меньше, чем была до аварии. Как будто какая-то престарелая ее версия просочилась назад сквозь время, чтобы предстать перед ним, потерянная и преследуемая смертью. Одеяло сбилось в кучу на ее ногах, которые едва выпирали из-под него двумя узкими бугорками. Она держала пепельницу с церковной свечой; это был единственный свет, который она себе позволяла.
– Ники, ты дома, – сказала она. – Я волновалась.
– Со мной все в порядке, мама.
– Кто пришел?
– Э… девочка. Трикси. Она моя подруга.
– Девочка? – Она посмотрела на закрытую дверь его комнаты. – Надо же.
– Я правда не хочу сейчас это делать, мам.
– Пожалуйста, Ники. Пожалуйста. Мне это так нужно.
– Черт побери, – сказал он. – Ладно. Только давай быстро.
– Хорошо, – ответила она робко.
Ник прошел за ней по коридору; маленькая свечка рисовала золотую солнечную корону на стене, когда коляска проезжала мимо, и казалось, будто он следует за призраком. Они добрались до ее спальни, почти не пригодной для перемещения, заваленной одеждой и окровавленными простынями, пропитавшейся душным зловонием затворницы, еще более сильным здесь, чем во всем остальном доме.
– Ты бы постирала простыни, мам. Тут воняет.
– Прости, Ники. – Ее голос звучал по-детски и скорбно, и Ник устыдился своих слов.
– Забудь. Все нормально.
– Я знаю, что была ужасной матерью.
Бляха-муха, подумал Ник, не сейчас. Он был намерен предотвратить этот разговор.
– Это не так. Тебе просто тяжело пришлось.
– Это не оправдание.
– Слушай, давай просто сделаем это?
Она ничего не сказала. Ник вошел в ее ванную, продержал кран включенным, пока вода не потеплела, потом до половины наполнил водой миску. Выдавил в нее несколько порций жидкого мыла и бросил махровую салфетку. Вернувшись к матери, он встал перед ней на колени и стянул одеяло с ее ног. Она носила только старые хлопковые трусы, что давало легкий доступ к ее худым выбеленным ногам, оканчивавшимся неровными культями чуть выше щиколоток. Икра левой ноги была срезана почти до кости; ногу обматывали бинты, покрытые темными, ржаво-коричневыми пятнами.
Мать коснулась его спины пальцами, и Ник вздрогнул.
– Ты так похож на отца, – проговорила она. – Такой красивый.
– Перестань, мам.
– Неудивительно, что ты так нравишься этой девочке.
– Ты этого даже не знаешь.
– Нет, знаю. Ты слишком похож на отца. Даже говоришь как он.
Ник решил не отвечать. Он не видел отца с раннего детства, и мысль о том, что он вырастет его копией – словно это болезнь с неизбежным исходом – оптимизма не внушала.
– Почему ты не сказал мне, что приведешь девочку?
Ник сидел перед ней и глядел на ее изуродованные конечности.
– По-моему, это замечательно, – продолжила она. Пододвинула к нему правую ногу, культя зависла, едва не касаясь его правого колена. Ник пытался оставаться непоколебимым, когда разматывал бинты и марля цеплялась за наросшие под ней струпья. От раны исходил омерзительный запах; Ник закрыл глаза, успокаивая себя. Кровь все еще сочилась из того места, где мать отрезала от себя очередной кусок. Он выжал мыльную воду из салфетки и осторожно приложил ее к ноге, чуть промакивая открытые раны и вытирая плавными, ровными движениями те места, где они уже закрылись. Ник не плакал, но победой это не было; слезы были бы лучше, чем эта бесчувственная отстранённость.
Мать наблюдала, как он ухаживает за ней, и лицо ее озаряло что-то вроде улыбки.
Закончив промывать раны, он протер ее ногу спиртом. Потом отнес миску кровавой воды обратно в ванную и вылил ее в раковину. Вернулся со свежими бинтами и обернул ими ногу. Рука матери соскользнула с подлокотника и попыталась ухватить воздух; Ник вложил в нее свою ладонь, и мать крепко ее сжала.
– Если бы я могла все изменить, я бы так и сделала, Ники. Я бы так и сделала.
Он покачал головой, хотя мать на него даже не смотрела.
Ник поднялся, снова укрыл одеялом ее изуродованные ноги. Заметил на полу у кровати тарелку, измазанную кровью. Нагнулся и поднял ее. Он попытался представить, что мать станет делать, когда у нее закончатся ноги. Задумался, как давно она не ела ничего приготовленного.
Я должен что-то чувствовать, подумал он. Где та часть меня, что испытывает чувства?
Они услышали, как в другой части дома открылась дверь его спальни.
Из коридора донесся голос Трикси:
– Ник?
Мать коснулась его руки, когда он проходил мимо. Огонь свечи, которую она держала, делал из ее лица этюд в тонах золота и мрака. Мадонну, зарисованную дьявольской тушью.
– Я хочу с ней познакомиться.
Ник изобразил на лице улыбку.
– Посмотрим, мам.

Он затолкал Трикси обратно в свою комнату:
– Какого хрена ты творишь!
– Что? Я тебя искала. Руки убери! – Она сбросила с себя его руку. – Что за на хер!
Ник закрыл дверь и уселся на кровать.
– Прости. Прости.
Его комнату озаряли перекрещивающиеся лучи шести или семи фонариков, размещенных в различных местах; совокупным эффектом было если яркое, то хотя бы приемлемое освещение. Пусть не столь мучительно вонючая, как остальной дом, комната все-таки была обиталищем пятнадцатилетнего мальчишки, так что даже в лучшие дни там царил беспорядок. Кровать была расправлена; с края письменного стола угрожала рухнуть кренящаяся стопка дисков, состоявшая из альбомов групп вроде «Хейткрайм», «РаХоВа» и «Мидтаун Бут Бойз»; стены укрывали постеры слешеров и зомби-фильмов семидесятых годов. Неожиданно Ник заметил, что небольшая коллекция порнофильмов, которую он не догадался спрятать, выложена аккуратным рядком на матрасе за его спиной. Он открыл рот, чтобы предложить объяснение, которое не уронило бы его достоинства, но объяснения, конечно же, не существовало. Ему захотелось впасть в забвение, огрев себя по черепу одним из фонарей.
Трикси прислонилась к столу и оглядела Ника с ног до головы.
– Как часто ты это делаешь?
– Что?
– Ты дрочишь, да? Зачем еще эти киношки.
– Э-э, я не…
– Стесняешься?
Он рассмеялся, чересчур громко:
– Да, наверное, немножко.
– Как тебе нравится это делать? Смазку используешь? На ладонь плюешь или как?
– Гм, нет. – Температура его тела поднималась до опасных высот. Трикси посмотрела на промежность Ника, положила руки себе на бедра и склонила голову:
– Покажи мне.
– Трикс, перестань.
– Зачем, по-твоему, я сюда заявилась сегодня? Покажи мне.
Он бросил попытки унять свое трепещущее сердце, понадеялся, что она не заметит, как трясутся его руки, задался вопросом, знает ли она, что он никогда прежде не был с женщиной, задался вопросом, не излучает ли он девственность, как яркий свет. Он расстегнул джинсы, извлек свой пенис и принялся делать так, как она желала.
– Медленнее, – сказала Трикси, подходя ближе. Немного понаблюдала, потом начала расстегивать свою блузку. Под ней ничего не было, и Трикси повела плечами так, что блузка соскользнула на пол позади нее; вышла из своих джинсов как женщина выходит из воды. Все ее худое тело покрывали татуировки; яркие краски их делались люминесцентными в холодном свете фонарей: змея обвивала правое плечо, ее кольца останавливались на полпути к локтю; обнаженная феечка с лицом дьявола расположилась под ключицей; цепочки слов – стихов или таинственных списков – начинались у таза и оборачивались вокруг бедер; скрещенные молотки на фоне флага Конфедерации лежали на склоне одной груди; черная свастика, похожая на неуклюжее сплетение швов, – на другой. Они мерцали на ее нагом теле как раскаленные добела неведомые письмена. Однажды Ник слышал словосочетание «иллюминированная рукопись», и хотя он не знал его значения, но думал, что это должно быть нечто вроде тела Трикси, которое было покрыто буквами священного алфавита и само по себе являлось упругим словом или даже последовательностью слов, фразой, которую она прошептала ему, убирая его руку и заменяя своей. Она подтолкнула его к постели, и Ник потерялся между ее страниц.

– У меня жирные ляжки, – сказала она. Они лежали на простынях, все еще голые. Все продлилось лишь несколько ужасных минут; он извергся почти немедленно, после чего Трикси резко скатилась с него и уставилась в потолок. Ему хотелось подняться и вытереться, но он не знал правил этикета. Ник чувствовал себя вычерпанным, обреченным, как будто увидел пустоту за фасадом мира. Поэтому он следовал примеру Трикси и просто молча лежал, пока не услышал это откровение.
Он вытянул шею и взглянул на ее бедра. Но его внимание, невзирая на все искренние старания, отвлекалось от них иным.
– Выглядят нормально, – ответил Ник.
– Они мне от мамы достались. С этим ничего не поделаешь.
Трикси шлепнула ладонями по ляжкам так, что они затряслись.
– Суки, – сказала она.
– Эй, перестань. Ты красивая.
– Ага, конечно. Деррик, правда, говорит, что они хороши для дела.
– В смысле?
– Крупные ляжки. Ну, знаешь. Широкие бедра для родов. Наш долг – производить чистокровных белых детей.
– О, – Ник представил, как Деррик обследует ее бедра, проводит по ним руками. Он был почти уверен, что Деррик мог продержаться куда дольше, чем пару-тройку минут.
– Забавно, если подумать, – сказала Трикси. – Что мы передаем своим детям. Мне достались от матери слоновьи ляжки, и это отстой, но заодно я получила чистую кровь. А это, ну, охренеть как важно. И я тоже должна ее передать. Так что, наверное, тут особо не пожалуешься.
Ник смотрел на потолок. Они выключили все фонарики кроме одного, который горел звездой в дальнем углу. Все предметы в комнате отбрасывали карикатурные тени.
– Сколько детей ты хочешь завести?
– Пять или шесть, наверное. Мы должны. Белые люди теперь – меньшинство. Мы теряем нашу страну. Это мой долг – родить много детей.
Ник попытался представить себя в роли отца. Он не знал, как отцы поступают, как выглядят или как говорят.
– Не знаю, способен ли я на это, – сказал он.
– Из тебя получится хороший отец. Ты милый.
Это было не то слово, которое Нику хотелось услышать сразу после потери девственности.
– А тебе что досталось от родителей? – спросила Трикси.
– Ничего, мне кажется, – ответил он, немного подумав.
– Ты должен был что-то получить. Внешность, поведение. Это немножко странно, но единственный способ узнать что-то про своего отца – это посмотреть, каким вырастешь сам. Как будто он оставил тебе особое тайное послание или что-то вроде того.
Ник решил послать этикет в жопу и подняться.
– Мне надо отсюда выбраться, – сказал он, спрыгивая с кровати и нашаривая одежду.
– Я ведь кое на что намекаю, Ники.
Он замер.
– На что?
– На ответственность. На наследие. Ты не можешь больше быть эгоистом. Ты должен решить, кто ты и что ты должен своей семье.
– Какой еще семье.
– Той, что у тебя уже есть, и, что еще важнее, той, которая у тебя будет.
– Ты хочешь, чтобы я что-то доказал «Молоткам».
– Почему бы тебе не начать с того, чтобы доказать что-то мне? Мне нужно, чтобы ты был больше, чем просто милым мальчиком, Ники. Этого не хватит.
Ник не смотрел на нее, одеваясь.
– У тебя есть пистолет? – спросил он.
Трикси этого явно не ожидала. Какое-то время она пялилась на него.
– Я могу его достать, – ответила она.

Тайрон все еще жил с матерью. Как-то раз Ник слышал, как он говорил об этом с Большим Джейком – о том, что она работает в вечернюю смену в отеле рядом с университетом на Елисейских полях и ему приходится ежедневно забирать ее в десять вечера и отвозить домой. Еще не было и девяти; Ник легко мог выследить их у этого места и доехать за ними до дома. На самом деле все это должно было быть просто. Однажды Ник подстрелил крысу, когда в детстве шлялся по улицам с пневматическим ружьем. Ему казалось, что никакой разницы не будет.
Трикси была единственной, кто еще вызывал в нем какие-то чувства. Он сделает все, что потребуется. А если потребуется что-то, потрясающее своей чудовищностью, тем лучше. Может, это он тоже почувствует.
Пока они были в доме, небеса воистину разверзлись. К тому времени, как Трикси довезла их сквозь проливной дождь до жилища Мэтта в Мид-Сити, было уже сильно позже девяти.
– Нам нужна пушка, – сказала она Мэтту после того, как он пустил их внутрь. На Мэтте были трусы-боксеры – и ничего больше. Он сидел на краю дивана и пялился в телевизор, где показывали какое-то военное кино.
– Пива хочешь? – спросил он у Трикси. На Ника он не взглянул ни разу.
– Нет, спасибо.
– Зачем тебе пушка?
Ник ждал, что Трикси все объяснит, но когда она не проронила ни слова, понял, что вопрос предназначался ему.
– Мне надо кое-кого пристрелить, – сказал он.
– Да ладно. – Мэтт продолжал смотреть в телевизор.
– Я готов исполнить свой долг.
Это, похоже, вызвало реакцию, но не ту, которую он ожидал. Мэтт оглядел его с неприкрытым презрением.
– Подстрелив какого-то ниггера? Добьешься только того, что тебя за решетку упекут. А потом и мою жопу туда же усадят. Иди на хер отсюда, чувак.
– Меня не поймают.
– С моей пушкой – точно.
Вмешалась Трикси.
– Я знаю, что у тебя тут есть запасные, – сказала она.
– Почему бы тебе не завалить хлебало, Трикс?
– Этого хочет Деррик, Мэтт. Прекращай.
Ник уставился на нее, неожиданно сбитый с толку. Когда это стало иметь какое-то отношение к Деррику?
– А мне он ничего не говорил, – сказал Мэтт, возвращая взгляд к телевизору. Он казался необъяснимо увлеченным рекламой электробритвы.
– Он тебе много чего не говорит, – холодно сказала Трикси. – Никому из вас. Только если заберешься к нему в постель… но я что-то тебя там не видела.
Что-то в груди Ника оборвалось, он почувствовал внезапную тяжесть и уже не знал, сможет ли сдвинуться с места, если потребуется. Мэтт молча покипятился пару минут, потом выругался себе под нос и ушел в спальню. Несколько мгновений спустя он вернулся с маленьким куском черного металла, завернутым в тряпку. Отдал его Трикси и сказал:
– Отвечаешь ты. Если все пойдет через жопу, отвечаешь ты.
Она взяла пистолет.
– Ты так говоришь, будто я не знаю, что делаю.
Трикси направилась к двери. Ник повернулся, чтобы пойти следом, но Мэтт сказал:
– Эй.
Когда Ник взглянул на него, он усмехнулся:
– Ну что, как тебе член Деррика на вкус?
Мэтт все еще смеялся, когда Ник захлопнул дверь.

По пассажирскому окну текли струи дождя; машина неслась по насыпной части трассы I-10, и видимый сквозь воду город тоже тек мимо, инкрустированный светом, точно сон о волшебном королевстве. Ник прислонился головой к стеклу и попытался представить, что он не здесь, а где-то далеко от этого города и людей, которые в нем жили, где-то, где не нужно каждый день вести войну за право быть собой. Трикси сидела рядом и вела машину через ливень, ее пальцы стискивали руль так, будто он был спасательным тросом.
– Что будем делать с мамашей? – спросила она, разрушив его прекрасные мечтания.
– Не знаю, – сказал Ник. – Я об этом еще не думал.
– Ну, сейчас самое время начать.
Он решил не отвечать. Трикси кивала, погруженная в собственные мысли. Ливень набрал обороты, и она переключила дворники на быстрый режим. Новый Орлеан остался позади; Нику пришлось заглянуть в зеркало, чтобы его увидеть. Потоп замедлил движение, из-за чего дождь казался только сильнее. Фары машин на соседней полосе размазывались по ветровому стеклу, вспыхивая и угасая, как пульсары.
– Ты знал, что я с ним спала, – сказала Трикси.
– Спала , я знал, что ты с ним спала . Я не знал, что ты приехала прямиком из его сраного дома!
– Я и не приехала.
– Да… какая разница , Трикси! Что за херня!
– Я ему не девушка никакая, хорошо? Мы просто иногда трахаемся. В этом ничего такого нет.
– Точняк, ничего такого.
– Ой, блин, повзрослей уже, а?
Зеленый BMW втиснулся перед ними, и Трикси вдавила тормоз. Колеса на мгновение застопорились, и машину чуть не развернуло поперек полосы, прежде чем она снова обрела сцепление с дорогой.
– Гондон! – сказала Трикси, оскалив зубы.
– Хочешь, я поведу?
– Нет, я не хочу, чтобы ты вел.
– Точно?
– Ник! Я могу управиться с долбаной машиной!
BMW перед ними вильнул вправо и набрал скорость. Кто-то надавил на сигнал. Освободившееся место занял грузовичок-пикап с прицепом для перевозки лошади. Ник видел внутри размытый белый силуэт животного и попытался представить, куда ему нужно было попасть в такой дождь, какая необходимость звала его.
Несколько мгновений спустя он спросил:
– Ты, вообще, хотела со мной переспать? Или просто выполняла приказ?
– Ник…
Где-то впереди завизжали шины, а затем послышался тупой, приглушенный звук ломающегося металла. Брызги красных тормозных огней легли на лобовое стекло поверх капель дождя. Пикап повернул вправо, но сделал это слишком быстро; прицеп с лошадью встал на левые колеса и на мгновение замер, как будто взвешивал последствия; за ним Ник увидел лежащий на крыше зеленый BMW – его колеса, вращаясь, посылали в небо блестящие дуги воды, – а еще дальше – другую машину, чей капот расплющился о бетонный разделитель посреди шоссе. Потом прицеп с лошадью опрокинулся, и в воздухе петушиным хвостом повисли искры; стенки отвалились, и лошадь покатилась по асфальту гротескным комком конечностей и развевающихся волос, пока не столкнулась с BMW и не остановилась.
Трикси ударила по тормозам – и машина развернулась полукругом, скользя по дороге, пока задний бампер не ударился в разделитель под звук бьющегося стекла и сминающегося металла, и они не встали. Машина смотрела назад; было видно, как близящиеся полки́ фар замедляют свое наступление.
Какое-то время они тяжело дышали, не слыша ничего, кроме стука дождя. Горелая металлическая вонь заполнила машину. Снаружи кто-то начал кричать.
Ник схватил Трикси и развернул ее лицом к себе.
– Трикс? Ты в порядке?
Она кивнула, потрясенная. Ник почувствовал кровь у себя на лице и, дотронувшись, нащупал небольшую ранку между глаз – видимо, ударился о приборную доску. Он посмотрел через заднее окно на последствия аварии и сказал:
– Сиди здесь.
Ник открыл дверь машины и выбрался в холодные объятия воздуха. Ливень был ледяной тяжестью, одежда промокла мгновенно. Беспорядочно раскиданные огни копьями пронзали струи дождя, даруя сцене безумное мерцание. Он заметил, что отбрасывает несколько теней.
Огромное тело лошади дергалось в попытках подняться, и Ник услышал, как где-то внутри нее хрустят кости. Лошадь кричала. Она лежала рядом с перевернутой машиной посреди блистающей галактики разбитого стекла, ее ноги были вывихнуты и сломаны, ее кровь вытекала на асфальт и убегала прочь разбавленными речушками. Лошадь была прекрасна даже в таких ужасных обстоятельствах; ее тело как будто светилось под дождем.
Ник опустился на колени рядом с ней и прошелся пальцами по ее шкуре. Плоть содрогнулась, его окутал сильнейший запах мочи и мускуса. Лошадь скосила глаз, чтобы увидеть его. Ник смотрел на нее в ответ, парализованный. Лошадиная кровь собиралась в лужу вокруг его ботинка. Казалось удивительным, что конец животного наступает вот так: что лошади суждено умереть на твердой поверхности, какой никогда не знали ее предки, в окружении машин, которых они не могли себе представить. Абсурдность этого оскорбляла Ника.
Кто-то с плеском прошел мимо и встал на колени, заглядывая в перевернутый BMW; он завопил: «Господи, господи», – и отчаянно, тщетно принялся дергать дверь. Ник почувствовал вокруг себя нарастающее движение – люди выходили из машин и начинали кричать, закручиваясь вокруг места аварии в водовороте хаоса и адреналина.
– Ник!
Позади него возникла Трикси и потянула его за плечи.
– Пойдем, нам надо отсюда валить!
Он поднялся.
– Ник, пойдем. Полиция приедет. Нельзя, чтобы нас поймали с этой пушкой.
Пушка. Ник грубо протолкнулся мимо Трикси, чуть не уронив ее на колени. Достал пистолет из бардачка и вернулся к лошади. Трикси бросилась ему наперерез, пытаясь оттолкнуть.
– Нет, нет, ты свихнулся на хер? Она все равно умрет!
Ник отпихнул ее, и на этот раз Трикси упала. Он подошел к лошади, и пистолет выстрелил дважды; две яркие вспышки осветили дождь, и лошадь умерла. Какой-то покой овладел им тогда, текучее умиротворение, и он запихнул пистолет в штаны, не замечая жара ствола, притиснутого к коже. Трикси не стала подниматься с асфальта. Просто сидела, глядя на него, и дождь стекал по ее голове и телу. Под завесой дождя лицо Трикси было неразличимо, как и все остальное в ней. Так он ее и оставил.
Машина за ее спиной оказалась безнадежно заблокирована пробкой. Ему придется идти домой пешком, к своей матери, сломанной и прекрасной, так же потерпевшей крушение в чуждой для нее земле. Растерянной и испуганной. Сжигающей любовь словно бензин. Ник зашагал по шоссе, по краю остановившегося движения. Он чувствовал невесомость милосердия. Он был шествующим христом. До него доносились звуки: крики и мольбы людей; плеск шагов под дождем; далекая, заблудившаяся сирена. Где-то позади него всхлип мужчины, странный и протяжный, пылающей тряпкой взлетел над разбитыми машинами и погас в небесах.

Расщелина (в соавторстве с Дэйлом Бейли)

Что ему нравилось – так это тишина, первозданная чистота шельфового ледника: целеустремленное дыхание собак, натягивающих постромки, шипение полозьев, молочно-белый небесный свод. Гарнер осматривал бесконечный ледяной простор перед собой сквозь колеблющуюся пелену снега; ветер вгрызался в него, заставляя периодически поднимать руку и счищать тонкую корку льда, нараставшую по краям балаклавы, и сухой шорох, с которым ткань прижималась к лицу, напоминал ему, что он жив.
Их было четырнадцать. Четверо мужчин – один из них, Фейбер, был привязан к саням за спиной у Гарнера и бо́льшую часть времени проводил без сознания, но порой всплывал из морфиновых глубин и стонал. Десять больших гренландских собак, серо-белых. Двое саней. И тишина, очищавшая его от памяти и желаний, опустошавшая его изнутри. За этим он и отправился в Антарктику.
А затем, внезапно, тишина отворилась, как рана:
Громоподобный треск, оглушительный, как звук раскалывающей камень молнии, сотряс лед, и собаки из упряжки, шедшей впереди, ярдах в двадцати пяти от Гарнера, разразились паническим лаем. Гарнер видел, как это случилось: ведущие сани опрокинулись – выбросив Коннелли на снег – и нырнули носом под лед, будто их утащила вырвавшаяся из-под земли огромная рука. Ошарашенный, он наблюдал за этим еще мгновение. Провалившиеся сани, торчавшие изо льда обломком камня, становились все ближе, ближе. Потом время запнулось и рвануло вперед. Гарнер бросил себе за спину один из тормозов. Крюк заскакал по льду. Когда он зацепился, Гарнер почувствовал рывок позвоночником. Позади загудела веревка, сдерживая его движение. Но этого было недостаточно.
Гарнер выбросил второй тормоз, потом третий. Крюки вгрызлись в лед, сани подпрыгнули и поехали на одном полозе. На мгновение Гарнеру показалось, что сейчас они полетят кувырком, потащив за собой собак. Потом зависший в воздухе полоз врезался в землю, и упряжка встала, подняв облако мерцающей ледяной крошки.
Собаки отступили в тень саней, завывая и щелкая зубами. Не обращая на них внимания, Гарнер спрыгнул на лед. Он оглянулся на Фейбера – тот чудом остался привязанным, лицо его было пепельно-серым – и бросился к потерпевшим крушение саням, лавируя на минном поле рассыпанного груза: еды и палаток; утвари для готовки; своей докторской сумки, из которой изверглись, разлетевшись бриллиантовым веером, блестящие инструменты и те несколько драгоценных ампул морфина, с которыми согласился расстаться Макриди.
Потерпевшие крушение сани держались, опасно кренясь, на ледяном выступе над черной расщелиной. Пока Гарнер стоял, они соскользнули на дюйм, потом еще на один, увлекаемые весом собак. Он слышал, как те скулят и скребут когтями, борясь с упряжью, натянутой тяжестью Атки – ведущего пса, который висел, невидимый, за краем пропасти.
Гарнер представил его – борющегося с ремнями в черном колодце, пока неровный круг сероватого света в вышине становится меньше дюйм за дюймом при каждом рывке – и почувствовал внутри себя зов ночи, извечное притяжение тьмы. Потом его схватили за лодыжку.
Это был Бишоп, цеплявшийся за лед, в одном неудачном движении от падения в расщелину: лицо побелело, сквозь очки видны покрасневшие глаза.
– Черт, – сказал Гарнер. – Сейчас…
Он склонился, ухватился рукой за запястье Бишопа и, оскальзываясь, вытащил его. Инерция опрокинула Гарнера на спину, в снег, а Бишоп свернулся рядом в позе эмбриона.
– Ты в порядке?
– Лодыжка, – ответил тот сквозь зубы.
– Давай посмотрю.
– Не сейчас. Коннелли. Что с Коннелли?
– Он свалился…
С металлическим скрежетом поехали сани. Соскользнули на фут, на полтора, потом замерли. Собаки вопили. Гарнер никогда не слышал, чтобы собаки издавали такие звуки, – он не представлял, что собаки способны  на такие звуки – и на мгновение их слепой, бессловесный ужас окутал его. Он снова подумал об Атке, который висел там, царапая когтями тьму, и снова почувствовал у себя внутри какое-то движение…
– Спокойно, дружище, – предупредил Бишоп.
Гарнер глубоко вдохнул, холодный воздух оцарапал его легкие.
– Надо быть спокойным, док, – продолжил Бишоп. – Тебе придется обрезать его ремни.
– Нет…
– Или мы потеряем сани. И остальных собак. Случись это – мы все здесь умрем, понятно? Я сейчас не в состоянии. Мне нужно, чтобы это сделал ты…
– А как же Коннел…
– Не сейчас, док. Послушай меня. У нас нет времени. Понимаешь?
Бишоп смотрел ему в глаза. Гарнер попытался отвернуться, но не смог. Взгляд пригвоздил его к месту.
– Хорошо, – ответил он.
Гарнер поднялся и отошел в сторону. Опустился на колени и принялся копаться в рассыпанных вещах. Отбросил мешок смерзшегося в комки риса, оторвал крышку от ящика с сигнальными ракетами – бесполезными – оттолкнул его в сторону и притянул к себе следующий. На этот раз ему повезло: он выкопал моток веревки, молоток и горсть скальных крючьев. Сани дернулись на своем ледяном выступе, задняя часть их закачалась, и собаки опять заскулили.
– Скорее, – поторопил Бишоп.
Гарнер вогнал крючья глубоко в вечную мерзлоту и продел веревку через их проушины; в перчатках руки его были непослушными. Обмотав себя другим концом веревки, он осторожно вернулся на расколовшийся лед. Тот задрожал под ним, затрещал. Сани качнулись, но удержались. Под собой, за надрывающейся гроздью собак, он видел кожаные постромки, натянутые над изломанной границей бездны.
Он спустился ниже, спиной вперед, – разматывая веревку по мере движения. Мир отдалялся от него. Ниже и ниже, и вот он стоит на коленях у самого края выступа, и его окутывает жаркая, резкая вонь псины. Гарнер стянул перчатку зубами. Работая быстро, чтобы не поддаться нападению ледяной стихии, он неловко вытащил из чехла нож и прижал лезвие к первому из ремней. Он резал, пока кожа, затрещав, не лопнула.
В темноте под ним закачался и скорбно завыл Атка. Гарнер принялся за следующий ремень, почувствовал, как тот подается, как все – сани, перепуганные собаки – соскальзывает в пропасть. На мгновение ему показалось, что сейчас свалится вся упряжка. Но она удержалась. Он взялся за третий ремень, уже ослабший из-за какой-то причуды натяжения. Тот также распался надвое под его ножом, и Гарнер снова ощутил, как в темном колодце под ним раскачивается Атка.
Гарнер вгляделся в черноту. Увидел смутный, размазанный силуэт пса, чувствовал, как немой ужас животного передается и ему, и когда он поднес лезвие к последнему ремню, у него в голове прорвало тщательно выстроенную плотину. Память захлестнула его: ощущение изорванной плоти под пальцами, далекое громыхание артиллерии, осунувшееся и мрачное лицо Элизабет.
Пальцы подвели его. Слезы ослепили. Атка утягивал сани вниз, трепыхаясь в своей шлейке. И все равно Гарнер медлил.
Веревка заскрипела под дополнительным весом. Вокруг него посыпался лед. Гарнер взглянул наверх и увидел Коннелли, постепенно спускающегося по веревке.
– Давай, – буркнул тот; глаза его были словно куски кремня. – Режь.
Пальцы Гарнера, сжимавшие рукоять ножа, ослабли. Он почувствовал, как тьма тянет его за ноги, услышал визг Атки.
– Дай сюда чертов нож, – рявкнул Коннелли, вырывая его из руки Гарнера, и они вместе повисли на единственной тонкой нити серой веревки – двое мужчин, нож и бескрайняя бездна неба над их головами – пока Коннелли яростно резал последний ремень. Сначала тот держался, а потом неожиданно лопнул, и концы его, закручиваясь, разлетелись в стороны от лезвия.
Атка, завывая, рухнул во тьму.

Они разбили лагерь.
Нужно было распутать и починить упряжь передних саней, позаботиться о собаках, перераспределить груз с учетом потери Атки. Пока Коннелли занимался этим, Гарнер ухаживал за Фейбером – в импровизированной шине, наложенной им после вчерашнего несчастного случая, черной коркой замерзла кровь – и бинтовал лодыжку Бишопа. Действия были автоматическими. Когда Гарнер служил во Франции, он выучил свое тело работать, пока разум блуждает где-то еще; это было необходимо, чтобы не сойти с ума на войне, когда к нему приносили солдат, расстрелянных немецкими пулеметами или обожженных и покрывшихся язвами от горчичного газа. Он работал, чтобы спасти этих людей, хотя работа была безнадежной. Человечество выработало аппетит к смерти; доктора были только провожатыми на этом пути. В окружении криков и лившейся крови он держался за воспоминания о своей жене, Элизабет: о тепле ее кухни в бостонском доме, и о тепле ее тела тоже.
Но всего этого больше не было.
Теперь, когда он позволял своему разуму блуждать, тот забредал в темные места, и Гарнер обнаружил, что вместо этого сосредотачивается на мельчайших деталях заученных действий, как студент-первогодок медицинского университета. Он отрезал кусок бинта и туго, аккуратно замотал «восьмеркой» голые лодыжку и ступню Бишопа. Он не отвлекался ни на какие мысли, прислушиваясь к напряженной работе легких на морозном воздухе, к тому, как Коннелли, обуздывая свой гнев, трудится над упряжью, к приглушенным звукам собак, зарывавшихся в снег, чтобы отдохнуть.
И еще он прислушивался к далеким крикам Атки, которыми расщелина истекала, точно кровью.
– Не могу поверить, что пес до сих пор жив, – сказал Бишоп, для пробы перенося вес на лодыжку. Он сморщился и сел на ящик. – Крепок, ублюдок старый.
Гарнер представил себе лицо Элизабет, ставшее жестким от боли и упрямства, пока он воевал далеко за океаном. Боялась ли она, повиснув над собственной темной пропастью? Звала ли его?
– Помоги мне с палаткой, – сказал он.
Они оторвались от основной части экспедиции, чтобы отвезти Фейбера к одному из складов с продуктами на леднике Росса, где Гарнер мог бы о нем позаботиться. Там им предстояло ожидать прочих членов экспедиции, что вполне устраивало Гарнера, но не слишком нравилось Бишопу и Коннелли, у которых были большие планы на этот поход.
До ночи оставался еще месяц, но, если они собирались встать здесь лагерем для ремонта упряжки, им нужны были палатки, чтобы сберечь тепло. Коннелли подошел, когда они вгоняли колышки в вечную мерзлоту, безразличными глазами мазнул по Фейберу, все еще привязанному к саням, плененному морфиновыми снами. Он взглянул на лодыжку Бишопа и спросил, как она.
– Справится, – ответил тот. – Ей придется. А как собаки?
– Нужно решить, без чего мы можем обойтись, – сказал Коннелли. – Какие-то вещи придется бросить.
– Мы лишились только одной собаки, – сказал Бишоп. – Не так уж сложно будет справиться.
– Мы лишились двух. Одна из направляющих переднюю лапу сломала. – Коннели открыл одну из сумок, привязанных к задним саням, и достал армейский револьвер. – Так что идите, разбирайтесь, что нам не нужно. А я займусь ей. – Он бросил презрительный взгляд на Гарнера. – Не бойся, тебя просить не буду.
Гарнер смотрел, как Коннелли подходит к раненой собаке, лежащей в снегу вдали от остальных. Она одержимо вылизывала сломанную лапу. Когда подошел Коннелли, собака посмотрела на него и вяло замахала хвостом. Он прицелился и прострелил ей голову. Выстрел сопровождался глухим, незначительным звуком, поглощенным просторами открытой равнины.
Гарнер отвернулся, эмоции сотрясали его с поразительной, головокружительной силой. Бишоп поймал его взгляд и невесело улыбнулся.
– Не лучший выдался денек, – заметил он.

Атка все скулил.
Гарнер лежал без сна, глядя на брезент, натянутый над ним, гладкий, как внутренняя поверхность яичной скорлупы. Фейбер стонал, взывая к какому-то горячечному фантому. Гарнер ему почти завидовал. Не травме – чудовищному открытому перелому бедра, следствию неудачного шага на лед, когда Фейбер вышел из круга палаток, чтобы помочиться, – но сладостному морфинному забвению.
Во Франции, во время войны, он знал множество докторов, которые пользовались морфином, чтобы отогнать ночные страхи. А также видел лихорадочную агонию абстинентного состояния. Гарнер не желал этого испытывать, но все равно чувствовал искус опиата. Чувствовал тогда, когда его поддерживали мысли об Элизабет. И чувствовал сейчас – еще сильнее, – когда этой поддержки больше не было.
Элизабет пала жертвой величайшей вселенской шутки всех времен, гриппа, захлестнувшего мир весной и летом 1918 года, как будто кровавая бойня в траншеях не была достаточным доказательством того, что человечество впало в немилость у божественных сил. Так Элизабет назвала это в последнем письме, которое он от нее получил: Божьим судом над обезумевшим миром. Гарнер к тому времени отвернулся от Бога: он убрал навязанную Элизабет Библию в сумку после недели в полевом госпитале, зная, что это жалкое вранье не принесет ему утешения перед лицом подобного кошмара – и оно не принесло. Ни тогда, ни позже, когда он вернулся домой, чтобы увидеть немую и голую могилу Элизабет. Вскоре Гарнер принял предложение Макриди присоединиться к экспедиции, но, хоть и взял Библию с собой перед отъездом, не открывал ее до сих пор и не собирался открывать теперь, лежа без сна рядом с человеком, который, возможно, умрет из-за того, что захотел отлить – еще одна знатная шутка вселенной – в месте столь адском и заброшенном, что даже Бог Элизабет не способен был здесь удержаться.
В таком месте Бога быть не могло.
Только непрестанный визг ветра, трепавшего непрочный брезент, и смертный вой агонизирующей собаки. Только пустота и неизменный фарфоровый купол полярного неба.
Гарнер сел, тяжело дыша.
Фейбер неслышно бормотал. Гарнер склонился над раненым, вдохнул жаркую вонь горячки. Убрал со лба Фейбера волосы и осмотрел ногу, распухшую как сосиска, оболочкой которой служил гетр из тюленьей кожи. Гарнеру не хотелось думать о том, что он увидит, если разрежет эту оболочку и обнажит скрытую под ней кожу: липкую яму раны, алые линии сепсиса, обвивающие ногу Фейбера зловещим вьюном, неотвратимо подбирающиеся к его сердцу.
Атка издал долгий, нарастающий вой, который оборвался жалким тявканьем, стих и начался вновь, похожий на визги сирен на французском фронте.
– Иисусе, – прошептал Гарнер.
Он откопал в своем рюкзаке фляжку и позволил себе сделать единственный глоток виски. И остался сидеть в темноте, слушая скорбные жалобы пса; сознание его заполняли образы госпиталя: красные брызги от падавших на стальной поднос тканей, воспаленная рана на ампутируемой конечности, ладонь, стиснувшаяся в гневный кулак, когда рука отделилась от тела. Он думал и об Элизабет тоже, в первую очередь об Элизабет, похороненной за несколько месяцев до того, как Гарнер вернулся из Европы. И еще он думал о Коннелли, об оскорбленном выражении его лица, когда он уходил, чтобы разобраться с раненой направляющей собакой.
«Не бойся, тебя просить не буду». 
Сгорбившись из-за низкого потолка палатки, Гарнер оделся. Засунул в куртку фонарь, отпихнул плечом полог и высунулся под ветер, мчавшийся по пустынной земле. Расщелина лежала перед ним, и веревка все еще была продета через крючья и свешивалась в пропасть.
Гарнер слышал зов темноты. И Атку, кричащего.
– Хорошо, – пробормотал он. – Ладно, иду.
Он снова обвил веревку вокруг своей талии. На этот раз он не колебался, двигаясь спиной вперед к краю трещавшего льда. Перебирая руками, Гарнер шел назад и вниз, шаркал ботинками, пока не шагнул в пустоту и не повис над колодцем теней.
Его охватила паника, черная уверенность в том, что под ним ничего нет. Расщелина зевала под его ногами, похожая на вбитый в сердце планеты клин пустоты. Внизу – в десяти футах? в двадцати? – захныкал Атка, жалобно, как недавно родившийся щенок, зажмуривший глаза от яркого света. Гарнер подумал о псе, корчившемся в агонии на каком-нибудь выступе подземного льда, и начал спускаться в пропасть, навстречу тьме, поднимавшейся, чтобы его объять.
Один удар сердца, потом еще один, и еще, и еще; его дыхание было невидимо во мраке, ботинки пытались нащупать твердую почву. Пытались – и нащупали. Гарнер не отпустил веревку, для пробы перенеся на поверхность весь свой вес.
Она выдержала.
Гарнер вытащил из куртки фонарь и включил его. Атка поднял на него карие глаза, в которых переливалась боль. Пес поджал лапы под себя и вяло шевелил хвостом. На его морде блестела кровь. Подойдя ближе, Гарнер увидел, что тело Атки пронзил костяной кинжал, обнажив отсвечивавший желтым подкожный жир, а под ним, едва заметный сквозь пучки жесткой шерсти, кровавый пульс внутренностей. И еще пес обгадился – Гарнер это чуял – жидкой кашицей, застывавшей на мокром камне.
– Все хорошо, – сказал он. – Все хорошо, Атка.
Опустившись на колени, Гарнер погладил пса. Тот заворчал и утих, позволяя коснуться себя.
– Хороший мальчик, Атка, – прошептал Гарнер. – Спокойно, малыш.
Он высвободил нож из чехла, наклонился вперед и приставил его к шее пса. Атка заскулил («Тссс», – прошептал Гарнер) когда он надавил на лезвие, готовясь к тому, что ему предстояло сделать…
Что-то зашевелилось в темноте под ним: кожаный шорох, отдавшийся эхом стук камня о камень, мелкого гравия, сыпавшегося во тьму. Атка снова заскулил, задергал лапами, силясь прижаться к стене. Гарнер, перепуганный, ударил ножом. Шея Атки вскрылась, хлынула черная артериальная кровь. Пес напрягся, вздрогнул и умер – глаза его померкли в одно мгновение, – и снова что-то сдвинулось во мраке за спиной Гарнера. Он развернулся, ударившись плечами в стену рядом с телом Атки. И замер там, вглядываясь в темноту.
Потом, когда ничего не появилось – может быть, ему показалось? должно быть, ему показалось – Гарнер направил свет фонаря во мрак. У него перехватило дыхание. Он толчком заставил себя выпрямиться; у его ног кольцами лежала веревка.
Огромное.
Пространство было огромное: стены из голого камня вздымались арками соборов под самый полярный лед, а пол, за долгие столетия отполированный как стекло, простирался перед ним, обрываясь в непроглядную тьму. Ошеломленный ужасом – или это было восхищение? – Гарнер двинулся вперед, разматывая за собой веревку, пока не подошел к краю, направив луч фонаря в тени перед собой, и не разглядел, что же он обнаружил.
Лестница, высеченная в само́м камне и предназначенная не для людей: каждая ступень была высотой не меньше трех футов, а сама лестница, бесконечно закручиваясь, уходила в бездонные глубины земли, все ниже, и ниже, и ниже, пока не оказывалась за пределами его слабенького человеческого света, устремляясь к какой-то ужасной цели, которую он едва осмеливался вообразить. Гарнер почувствовал, как притяжение и голод этого места поют в его костях. Что-то глубоко внутри него, какое-то невыразимое, неясное томление, отозвалось криком, и он вдруг осознал, что спускается вниз с первой ступени, потом со следующей, а фонарь срезает куски темноты, открывая барельеф, изображавший нечеловеческих существ, бросавшихся на него при мимолетных взглядах: когтистые лапы и клешни, и извилистые кольца Медузы, которые, казалось, змеятся друг вокруг друга в пляшущем неярком свете. И все это пронизывал ужасный призыв, манивший его ниже, в темноту.
– Элизабет… – выдохнул он и спустился еще на одну ступень, и еще на одну, пока веревка, о которой он позабыл, рывком не сдавила ему туловище. Он посмотрел вверх, на бледный круг лица Коннелли высоко над собой.
– Какого черта ты там делаешь, док? – крикнул Коннелли голосом, хриплым от ярости, а потом, чуть ли не вопреки своей воле, Гарнер обнаружил, что поднимается обратно к свету.

Стоило ему выйти на ровную поверхность, как Коннелли схватил его за воротник и бросил на землю. Гарнер попытался найти опору в снегу, но Коннелли пинком уронил его обратно; обросшее светлой бородой лицо кривилось от ярости.
– Безмозглый ты сукин сын! Тебе что, плевать, что мы тут все сдохнем?
– Отстань от меня!
– Из-за пса? Из-за чертова пса ? – Коннелли снова хотел его пнуть, но Гарнер перехватил ногу и откатился, уронив противника на себя. Они боролись в снегу, их тяжелые куртки и перчатки предотвращали любые серьезные повреждения.
Полог одной из палаток откинулся, и наружу, хромая, выбрался Бишоп, на лице его была написана карикатурная тревога. Он подошел к ним, застегиваясь на ходу.
– Прекратите! Прекратите сейчас же! 
Гарнер поднялся, и его повело назад. Коннелли встал на одно колено, согнувшись и задыхаясь. Он указал на Гарнера:
– Я нашел его в расщелине! Он спустился в одиночку!
Гарнер прислонился к навьюченным саням. Он чувствовал, что Бишоп смотрит, как он стягивает перчатку и ощупывает ссадину на лице, но взгляда не поднимал.
– Это правда?
– Разумеется, это правда! – крикнул Коннелли, но Бишоп, махнув рукой, заставил его утихнуть.
Гарнер взглянул на него, тяжело дыша.
– Ты бы это видел, – проговорил он. – Господи, Бишоп.
Бишоп перевел взгляд на расщелину и заметил крючья и веревку, уходящую в темноту.
– Ох, док, – сказал он тихо.
– Это не расщелина, Бишоп. Это лестница.
Коннелли подошел к Гарнеру, ткнул в него пальцем:
– Что? Ты из ума выжил!
– Сам посмотри!
Бишоп вклинился между ними.
– Хватит! – Он повернулся лицом к Коннелли. – Отойди.
– Но…
– Отойди, я сказал!
Коннелли оскалился, потом развернулся и побрел обратно к расщелине. Опустился на колени у ее края и начал вытягивать веревку.
Бишоп посмотрел на Гарнера:
– Объяснись.
Вся страсть Гарнера моментально улетучилась. На него нахлынула усталость. Его мышцы болели. Как объяснить это Бишопу? Как объяснить так, чтобы они поняли?
– Атка, – сказал он просто, умоляющим тоном. – Я его слышал.
На лице Бишопа проявилась глубокая жалость.
– Док… Атка был всего лишь псом. Нам нужно довезти Фейбера до склада.
– Я все еще слышал его.
– Тебе нужно собраться. На кону настоящие жизни, понимаешь? Мы с Коннелли – не доктора. Фейберу нужен ты .
– Но…
– Ты понял меня?
– Я… да. Да, я понимаю.
– Когда ты залезаешь в такие места, особенно в одиночку, ты рискуешь всеми нами. Что мы будем делать без дока, а?
Этот спор Гарнер выиграть не мог. Только не так. Поэтому он схватил Бишопа за руку и подвел к расщелине.
– Посмотри, – сказал он.
Бишоп выдернул руку, его лицо помрачнело. Коннелли выпрямился, следя за их разговором.
– Не надо меня хватать, док, – сказал Бишоп.
– Бишоп, – попросил Гарнер. – Пожалуйста.
Бишоп помедлил, потом подошел к разлому.
– Хорошо.
Коннелли взорвался криком:
– Да что же вы творите!
– Мы не будем спускаться, – сказал Бишоп, поглядев на обоих. – Я только загляну, ладно, док? Это все, чего ты добьешься.
Гарнер кивнул.
– Хорошо, – ответил он. – Хорошо.
Они подошли к краю расщелины вдвоем. Вблизи Гарнер словно чувствовал у себя в печени крюк, тянущий его вниз. Требовалась сила воли, чтобы остановиться на краю, стоять спокойно и не дрожать, и глядеть на этих двоих так, словно вся его жизнь не зависела от этого момента.
– Это лестница, – сказал он. Его голос был ровным. Его тело – недвижным. – Она высечена в камне. На ней… какие-то изображения.
Бишоп долго вглядывался во тьму.
– Я ничего не вижу, – сказал он наконец.
– Говорю тебе, она там есть ! – Гарнер осекся и унял себя. Попробовал зайти с другой стороны. – Это… это может быть открытием века. Хотите утереть нос Макриди? Пусть себе ставит свой флажок. Это доказательство того, что, что… – он умолк. Он не знал, чему это служило доказательством.
– Мы отметим это место на карте, – ответил Бишоп. – И вернемся. Если то, о чем ты говоришь, правда, разлом никуда не денется.
Гарнер включил свой фонарь.
– Смотри, – сказал он и бросил его вниз.
Фонарь вращался, его белый луч рассекал темноту с холодной точностью скальпеля, высвечивая обтесанный камень и то, что могло быть резьбой, а могло – естественным рельефом. Он со стуком приземлился подле собачьего трупа, ярко озарив открытую пасть и вываленный язык, и черную лужу крови под ними.
Бишоп на мгновение задержал на этом взгляд, а потом покачал головой.
– Черт побери, док, – сказал он. – Ты серьезно испытываешь мое терпение. Пойдем.
Бишоп готов был уже отвернуться, когда тело Атки дернулось один раз – Гарнер это видел – а затем другой, почти незаметно. Гарнер протянул руку и ухватился за рукав Бишопа.
– Господи, да что еще… – начал тот резким от раздражения голосом. И тогда тело пса утащили во тьму, так быстро, что казалось, будто оно растворилось в воздухе. Только кровь его, размазанный след, исчезающий в тени, свидетельствовала, что оно там было. Кровь и потревоженный фонарь, который лениво описывал полукруг; его ничем не заслоненный луч сперва копьем пронзил пустую темноту, потом упал на гладкий, холодный камень и остановился наконец на том, что могло быть высеченной в камне когтистой лапой. Свет мигнул и погас.
– Какого хера… – выдохнул Бишоп. Из палатки за их спинами вырвался крик. Фейбер.
Гарнер сорвался в неуклюжий бег через сугробы, высоко задирая ноги. Остальные кричали ему в спину, но слова их терялись в ветре и его собственном тяжелом дыхании. Тело двигалось так, как было натренировано, но разум его был пришпилен, будто корчащееся насекомое, к оставшейся позади расщелине, к яркому, пылающему образу того, что он только что увидел. Им двигали страх, и адреналин, и что-то еще, какая-то другая эмоция, которую он ощутил впервые за долгие годы, а возможно, и за всю жизнь, какая-то переполняющая сердце восхитительная экзальтация, грозившая погасить его как затухающий уголек.
Фейбер сидел в палатке – там резко воняло по́том, мочой и керосином так, что слезились глаза, – его густые волосы темным нимбом окружали голову, кожа была бледна как у пещерной рыбы. Он все еще пытался кричать, но голос его сорвался, и даже самые отчаянные потуги производили только долгий надтреснутый хрип, который, казалось, проталкивался через горло как стальная вата. Нога Фейбера высовывалась из-под одеяла, все еще чудовищно распухшая.
Жар от печи Нансена был почти удушающим.
Гарнер опустился на колени и попытался осторожно уложить Фейбера обратно в спальный мешок, но тот сопротивлялся. Он уставился на Гарнера, его болезненный хрип постепенно стих. Вцепившись крючьями пальцев в воротник доктора, он подтащил того ближе к себе, так близко, что можно было почуять кислую вонь его дыхания.
– Фейбер, успокойся, успокойся!
– Оно… – Голос Фейбера осекся. Он сглотнул и попробовал снова: – Оно отложило в меня яйцо.
Бишоп и Коннелли ввалились в палатку, и Гарнер неожиданно ощутил себя в ловушке, ошеломленный жаром, и вонью, и паром, струйками поднимавшимся от их одежды, пока они подходили ближе, глядя на Фейбера.
– Что происходит? – спросил Бишоп. – С ним все в порядке?
Фейбер пожирал вошедших бешеным взглядом. Не обращая на них внимания, Гарнер положил ладони ему на щеки и повернул его лицо к себе.
– Посмотри на меня, Фейбер. Посмотри на меня. О чем ты говоришь?
Фейбер кое-как выдавил улыбку.
– Во сне. Оно затянуло мою голову в свое тело и отложило в меня яйцо.
Коннелли сказал:
– У него бред. Видишь, почему нельзя оставлять его в одиночестве?
Гарнер выудил ампулу с морфином из своей сумки. Увидев это, Фейбер задергался.
– Нет! – выкрикнул он, снова обретая голос. – Нет!
Он выпростал из-под одеяла ногу, перевернув печь Нансена. Выругавшись, Коннелли бросился к ней, но было уже слишком поздно. Керосин выплеснулся на одеяла и припасы, палатку охватило пламя. Они забились в тенетах паники. Бишоп, спотыкаясь, выбежал из палатки, а Коннелли оттолкнул Гарнера – тот упал на спину и остался лежать – и ухватил Фейбера за ноги, вытаскивая наружу. Тот кричал, сопротивлялся, цеплялся за пол, но Коннелли был сильнее. Мгновение спустя Фейбер исчез, утащив за собой тлеющий рюкзак.
Гарнер все еще лежал в палатке, наблюдая за тем, как огонь жадно захватывает потолок, роняя пылающие языки вниз, на его тело. Гарнер закрыл глаза, и жар объял его, словно любовница с пламенным сердцем.
Чувствовал он, однако, не обжигающий огонь, а холодное подземельное дыхание, тишину глубокой могилы, погребенной под шельфовым ледником. Лестница уходила вниз, и со дна ему снова послышался звук: женский голос призывал его. Спрашивал, где он.
Элизабет, позвал он, и голос его отразился от камня эхом. Ты там?
Если бы я только смог ее увидеть, подумал он. Если бы я только смог ее похоронить. Заполнить эти прекрасные глаза землей. Укутать ее темнотой.
Элизабет, ты меня слышишь?
Потом его обхватили огромные ручищи Коннелли, и он снова почувствовал жар, жгучие обручи боли, охватившие ноги и грудь. Он словно оказался в сердце звезды.
– Надо бы дать тебе сгореть, безмозглому сукину сыну, – прошипел Коннелли, но не сделал этого. Он выволок Гарнера наружу – тот открыл глаза, чтобы увидеть, как перед ним пламенеющим занавесом расходится брезент, – и уронил его в снег. Боль ненадолго отступила, и Гарнер скорбел об ее уходе. Он перекатился и поднял голову. Над ним стоял Коннелли, его лицо искажалось омерзением. За спиной его дрожащим огнем догорала похожая на оброненный факел палатка.
Надо всем этим летел дрожащий голос Фейбера, то нараставший, то стихавший как ветер.
Коннелли бросил на землю рядом с Гарнером ампулу и шприц.
– У Фейбера снова рана вскрылась, – сказал он. – Иди и делай свою работу.
Гарнер медленно поднялся, чувствуя, как натягивается кожа на груди и ногах. У него ожоги; придется сначала помочь Фейберу, а уже после этого выяснить, насколько они серьезные.
– А потом помоги нам собраться, – добавил Бишоп, который вел собак к упряжкам; голос его был хриплым и севшим. – Убираемся отсюда к чертовой матери.

Когда они добрались до склада, Фейбер был уже мертв. Коннелли сплюнул в снег и отвернулся, чтобы распрячь собак, а Гарнер и Бишоп зашли внутрь и развели огонь. Бишоп поставил кипятиться воду для кофе. Гарнер распаковал постельное белье и расстелил на койках, стараясь двигаться осторожнее. Как только помещение достаточно прогрелось, он разделся и осмотрел ожоги. От них наверняка останутся шрамы.
На следующее утро они соорудили для Фейбера саван и положили его тело в холодильник.
А потом стали ждать.
До прибытия корабля оставался еще месяц, и, хотя экспедиция Макриди должна была вернуться раньше, непредсказуемость Антарктики не позволяла им быть в этом уверенными. В любом случае они застряли тут друг с другом надолго, и даже щедрые запасы склада – относительное изобилие пищи и лекарств, игральных карт и книг – не могли полностью отвлечь их от конфликтов.
В последующие дни Коннелли смог обуздать свою злость на Гарнера, но хватило бы малейшего пустяка, чтобы снова ее распалить, поэтому Гарнер старался помалкивать. Как и в траншеях Франции, в Антарктике легко было подыскать объяснение чужой гибели.
Спустя пару недель этого пустого существования, когда Коннелли дремал на своей койке, а Бишоп читал старый журнал по естественной истории, Гарнер решился заговорить о том, что случилось в расщелине.
– Ты это видел, – сказал он тихо, чтобы не разбудить Коннелли.
Бишоп не сразу показал, что услышал его. Наконец он отложил журнал и вздохнул.
– Что видел? – спросил он.
– Сам знаешь.
Бишоп покачал головой.
– Нет, – сказал он. – Не знаю. Я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Там что-то было.
Бишоп ничего не ответил. Он снова поднял журнал, но глаза его оставались неподвижны.
– Там внизу что-то было, – настаивал Гарнер.
– Ничего там не было.
– Оно утащило Атку. Я знаю, что ты это видел.
Бишоп упорно не смотрел в его сторону.
– Там ничего нет, – заговорил он после долгого молчания. – Ничего. Это пустая земля.
Он моргнул и перевернул страницу журнала.
Гарнер улегся на свою койку, уставился в потолок. Хотя долгий антарктический день еще не закончился, он близился к закату, и солнце зависло над горизонтом как огромный пылающий глаз. Оно создавало длинные тени, и лампа, которую Бишоп зажег, чтобы почитать, заставляла их танцевать. Гарнер смотрел, как они мечутся по потолку. Через некоторое время Бишоп погасил свет и задернул окна занавесками, погрузив их всех в темноту. В ней Гарнер почувствовал, как в нем пробудилось нечто вроде покоя. Он позволил его волнам пройти через себя, ощутил, как оно накатывает и отходит с каждым медленным ударом его сердца.
Порыв ветра бросил в окно мелкие снежные кристаллы, и Гарнер обнаружил, что пытается представить, как будет выглядеть ночь в этой холодной земле. Он вообразил, как небо растворяется, открывая усеянный звездами небосвод, как галактика вращается над ним подобно шестеренке в огромном непознаваемом механизме. А за пределами всего этого – пустота, в которую люди посылают свои молитвы. Ему пришло в голову, что он может уйти прямо сейчас, выйти в долгие сумерки и шагать, пока земля не разверзнется перед ним и он не начнет спуск по странной лестнице, в то время как мир вокруг него будет распадаться на снег и ночь.
Гарнер закрыл глаза.

Чудовища небес

Долгое время Брайан воображал себе воссоединение с сыном. В первые дни эти фантазии отличались зрелищным насилием. Он находил похитителя и вскрывал ему голову гвоздодером. Чем больше проливалось крови, тем дальше он отходил от собственного чувства вины. Место действия часто менялось: кишащий тараканами многоквартирный дом; заброшенный склад на верфи по улице Чапитулас; сборное бунгало с американским флагом на фасаде и двухдверным хэтчбеком на подъездной дорожке.
Иногда этот человек жил в одиночестве, иногда у него была собственная семья. Во втором случае Брайан отыгрывал роль морального палача, заливая стены кровью похитителя, но оставляя в живых его жену и ребенка – освобождая их, как ему представлялось, от тирании. Не важно, каким был сценарий, – Тоби всегда был там, всегда был цел; унося его, Брайан чувствовал, как лицо сына прижималось к его плечу, чувствовал, как жар детских слез пропитывал рубашку. Теперь ты в безопасности, говорил он. Папа нашел тебя. Папа здесь.
Когда прошло несколько месяцев, он перепоручил героизм полиции. Это стало первой его уступкой реальности. Он проводил время, бездействуя в гостиной, пил больше, работал меньше, пока владелец автомастерской не сказал ему взять отпуск, долгий отпуск, такой, какой ему потребуется. Брайан едва это заметил. Он ждал, что красно-синие дискотечные огни полицейской машины осветят темноту снаружи, наделят ночь какой-то формой и границами. Он ждал, что зазвонит телефон, и его пригласят в участок, где сообщат радостное известие. Он проигрывал в голове сценарии, прикидывал различные исходы, угадывал собственные реакции. Он набирал вес и терял время.
Иногда Брайан выбирался из кровати посреди ночи, тихо, чтобы не разбудить жену, и садился в машину. Гонял по городу на опасных скоростях, пялился в пустые глазницы неосвещенных окон. Иногда вылезал из машины и становился перед какими-то из этих домов, высматривая и выслушивая знаки. Часто из-за этого вызывали полицию. Когда полицейские понимали, кто он, то были обычно столь же вежливы, сколь и непреклонны. Брайан гадал, не похититель ли вызвал копов. Он представлял себе, как возвращается в эти дома с пистолетом.

Это было в первые дни того, что позже назвали Плачем. Тогда большинство людей еще не знало, что происходит что-то необычное. То, что они слышали, – если они вообще что-нибудь слышали, – было приправлено слухами и преувеличениями. Туманом сплетен в барах и церквях. Это было до кровопролития. До того, как мольбы Христу застряли у них в глотках.

Эми не говорила Брайану, что винит его. Вместо этого она решила избегать разговоров о само́м похищении и любых вопросов о невнимательности ее мужа. Как только полиция исключила их из числа подозреваемых, собственная вина перестала быть предметом обсуждения. Брайан был подсознательно благодарен за это, потому что мог сосредоточиться на поддержании своего горя. Молчание разрасталось между ними как ледник. Спустя несколько месяцев они уже проводили целые сутки, не перекинувшись ни словом.
В одну из подобных ночей Эми подкатилась к нему и поцеловала в затылок. От этого Брайан заледенел, его захлестнули ужас и смятение; он почувствовал, как внутри шевелится чувство вины, огромное, но казавшееся далеким, словно кит, проплывающий под лодкой. Ее губы, прикасавшиеся к его коже, были горячими и рождали теплые волны, катившиеся через шею и плечи до самых ног, как будто Эми вколола ему что-то восхитительное. Она становилась все более страстной, прикусывала Брайана зубами, пробиваясь сквозь его отстраненность. Он повернулся и поцеловал ее. И ощутил моментальный подъем энергии, устрашающий, отчаянный импульс; он навалился на нее всем весом и вдавил свои губы в ее, стуча зубами о зубы. Но за этим немедленно последовал каскад нежеланных образов: Тоби, хнычущий где-то в темноте, ожидающий, когда папа его спасет; Эми, одетая в ночную рубашку посреди дня, мертво глядящая на солнечный свет, льющийся в окна; игровая площадка и удаляющаяся колонна детсадовцев. Когда она засунула руку под простыню, то обнаружила его вялым и неготовым. Он открыл рот, чтобы извиниться, но она протолкнула туда язык, нетерпеливо и грубо работая рукой, как будто от этого зависело больше, чем Брайан мог себе представить. Позже он узнает, что так и было. Ее зубы рассекли его губу, и в рот к нему заструилась кровь. Эми слишком сильно дергала его, и Брайану становилось больно. Он высвободился из ее объятий.
– Господи, – сказал он, вытирая губу. Кровь казалась ему нефтяной пленкой в горле.
Эми отвернулась от него и уткнулась лицом в подушку. На мгновение ему показалось, что она плачет. Но только на мгновение.
– Милая, – позвал он. – Эй.
Брайан коснулся ее плеча пальцами; Эми отдернулась от него.
– Ложись спать, – ответила она.
Он разглядывал рельеф ее обнаженной спины, бледной в свете фонарей, сочившемся через жалюзи, злой и опустошенный.

На следующее утро, когда он вошел в кухню, Эми уже не спала. Уже был сварен кофе, заполнявший комнату ароматом хорошей обжарки, а она облокачивалась на стойку с чашкой в руке, одетая в розовый махровый халат. Ее темные волосы были еще влажными после душа. Она улыбнулась и сказала:
– Доброе утро.
– Привет, – ответил Брайан, пытаясь уловить ее настроение.
Шустрик, пес Тоби, бросил на него горестный взгляд со своего привычного места под кухонным столом. Эми хотела от него избавиться – говорила, что не может на него больше смотреть, – но Брайан не позволил ей этого сделать. Когда Тоби вернется, убеждал он ее, то не поймет, почему мы так поступили. Какое ужасное чувство руководило нами. И Шустрик остался, и его понурое, печальное присутствие вгрызалось в них обоих голодным зверем.
– Привет, малыш, – сказал Брайан и почесал шею пса пальцем ноги.
– Я сегодня прогуляюсь, – сказала Эми.
– Хорошо. Куда?
Она пожала плечами.
– Не знаю. В хозяйственный магазин. Может, до питомника растений. Хочу найти себе занятие.
Брайан посмотрел на нее. Солнечные лучи создавали ореол вокруг ее тела. Эта новая решимость вкупе с ласками прошлой ночи показались ему добрыми знаками.
– Хорошо, – сказал он.
Брайан уселся за стол. Там для него лежала газета, все еще перетянутая резинкой. Брайан сорвал ее и развернул первую полосу. Он уже чувствовал притяжение бутылки «Джека Дэниелса» в шкафу, но, когда Эми склонилась над его плечом и поставила перед ним чашку с кофе, смог преодолеть зов виски с легкостью, которая удивила его и обрадовала. Он пробежался ладонью по предплечью жены, сдвинул мягкий розовый рукав и поцеловал внутреннюю сторону запястья. Им овладела дикая и необъяснимая надежда. Он вдохнул чистый, благоуханный запах Эми. На мгновение она задержалась рядом с ним, а потом мягко высвободилась.
Они провели в тишине какое-то время – минут, может быть, пятнадцать или больше – пока Брайан не обнаружил в газете кое-что, чем захотел поделиться с ней. Нечто, названное «ангелоподобным» – «судя по всему, не вполне являющийся человеком мужчина», как выразился журналист – было обнаружено у берега Мексиканского залива, в Морган-сити; оно слабо светилось под двумя футами воды; что бы это ни было, оно умерло при неясных обстоятельствах вскоре после того, как его взяли под стражу. Брайан повернулся на своем стуле, чтобы заговорить, слово уже рождалось на его языке, и тут он заметил, как она на него смотрит. У Эми был мертвый, пустой взгляд, как будто она увидела отвратительнейшую в мире вещь и это ее убило. Он осознал, что она глядит так на него уже несколько минут. Брайан вновь повернулся к столу, чувствуя, как дрожат внутренности, и уткнулся в неожиданно ставшие нераспознаваемыми газетные глифы. Мгновение спустя он ощутил на своем затылке руку Эми, мягко погладившую его. Она покинула кухню, не сказав ни слова.

Вот как это случилось.
Они гуляли с Шустриком. Тоби любил держать поводок – ему было четыре года, и он был серьезно озабочен тем, чтобы доказать свою независимость, – и чаще всего Брайан двигался за ними этакой полутрусцой, чуть вытянув одну руку на случай, если Шустрик внезапно решит перейти на бег и потащит за собой его сына, как связку консервных банок. Возможно, на этих прогулках он проглотил больше ругательств, чем когда менял шины. Брайан нес, как было у них заведено по понедельникам, покрывало и еду для пикника. Он собирался прилечь на солнышке, пока Тоби будет играть с псом, и наслаждаться тем, что не горбится над каким-нибудь движком. Потом они перекусят. Брайан верил, что оба они будут помнить эти дружеские дневные прогулки еще долгие годы. Они делали это уже сотню раз.
Сотню раз.
В тот день вскоре после них в парк прибыла группа детсадовцев. Тоби подбежал к отцу и обнял его за шею, напуганный неожиданным и ярким человеческим приливом; дети были шумным, буйным потоком, они захлестнули качели и турники лопочущей волной. Брайан расцепил ручонки Тоби и указал на них.
– Смотри, чучело, это же просто детишки. Видишь? Они такие же, как ты. Иди, поиграй. Повеселись.
Шустрик галопом прискакал знакомиться и был встречен как герой – радостными криками и цепкими пальчиками. Тоби взглянул на эту борьбу за внимание его пса и в конце концов решил вмешаться. Он побежал к ним, крича: «Это мой песик! Это мой песик!». Брайан посмотрел ему вслед, встретился глазами с воспитательницей и приветственно кивнул. Она улыбнулась ему – он помнил, что посчитал ее миленькой, задался вопросом, сколько ей лет, – и вновь обратила внимание на своих подопечных, скакавших, как безумцы, по всему парку. Брайан улегся на покрывало и стал наблюдать за скользящими в небе облаками, слушая крики детей. День был жаркий, безветренный.
Он не сознавал, что задремал, пока детсадовцев не построили и не увели на полквартала от парка, забрав вместе с ними весь шум. Его разбудила тишина.
Он резко сел и огляделся. Игровая площадка была пуста.
– Тоби? Эй, Тоби?
Шустрик стоял посреди дороги, поводок валялся у него под лапами. Он нетерпеливо посмотрел на Брайана, осторожно вильнул хвостом.
– Где Тоби? – спросил Брайан у пса и вскочил на ноги. Он почувствовал, как внезапно и тошнотворно сжался желудок. Быстро обернулся кругом с полуулыбкой, совершенно уверенный в том, что такая ситуация невозможна, что дети не исчезают при свете дня, когда их родители находятся прямо, сука, здесь.  Значит, Тоби еще в парке. Конечно же, он еще в парке. Шустрик подбежал к Брайану и уселся у его ног, ожидая, что он извлечет мальчика из-за спины, как будто спрятанный теннисный мячик.
– Тоби?
Парк был пуст. Он помчался за удаляющейся колонной детишек.
– Эй! Эй!  Мой сын не с вами? Где мой сын? 

Однажды утром, спустя примерно неделю после случая на кухне, Брайана разбудил телефон. Каждый раз, когда такое случалось, он чувствовал трепет надежды, пусть и ставший к этому времени приглушенным, даже отвратительным в своей предсказуемости. Он поднялся с дивана, чуть не опрокинув бутылку «Джека Дэниелса», стоявшую на полу. Пересек гостиную и поднял трубку.
– Да? – сказал он.
– Позови мне Эми. – Голос был ему незнаком. Мужской голос с заметным сельским говором. Голос из тех, что вызывают немедленное предубеждение: голос идиота; человека, у которого не было права что-то от него требовать.
– Кто это?
– Просто позови Эми.
– А не сходить ли тебе в жопу, а?
Воцарилось молчание, во время которого мужчина в телефоне, похоже, оценивал препятствие. Потом он заговорил с отзвуком веселья в голосе:
– Ты Брайан?
– В точку.
– Слушай, чувак. Иди-ка позови свою жену. Пусть подойдет к телефону. Сделай это прямо сейчас, и мне не придется ехать к вам и бить твою сраную морду.
Брайан бросил трубку. Неожиданно почувствовав головокружение, он оперся рукой о стену, чтобы не упасть, чтобы убедить себя, что стена все еще тверда, а он – реален. Откуда-то с улицы, через открытое окно, донеслись далекие крики детей.

Было очевидно, что Эми спит с другим. Услышав о звонке, она ни в чем не призналась, но и не сделала особой попытки как-то все объяснить. Его зовут Томми, сказала Эми. Она познакомилась с ним как-то раз, когда гуляла. Говорил он грубовато, но плохим парнем не был. Она решила не вдаваться в подробности, а Брайан, к собственному удивлению, нашел своего рода сиротливое успокоение в измене жены. Он уже потерял сына; почему бы не потерять вообще все?
Телевизионные новости полнились существами, которых находили все больше и больше. Журналисты окрестили их ангелами. Часть обнаруживали живыми, хотя все они, похоже, пережили какое-то насилие. Как минимум одна семья обрела дурную славу, потому что не давала никому увидеть ангела, которого нашла, и даже не выпускала его из дома. Они заколотили окна и отпугивали любопытных ружьем.

Брайан сидел на диване, уставившись в телевизор, звук которого был убавлен до едва различимого бормотания. Он прислушивался к знакомому легкому стуку в шкафчике для лекарств, пока Эми делала макияж в ванной. Шла новостная программа, и ручная камера следовала за репортером по улице к чьему-то дому. Бутылка «ДД» у ног Брайана была пуста, и внутри у него тлело осознание, что больше виски в доме не осталось.
Эми появилась из кухни с сумочкой, висящей на руке, и подошла к двери.
– Я прогуляюсь, – сказала она.
– Куда?
Эми замерла, положив руку на дверную ручку. Она стояла, колеблясь, в своем тщательно нанесенном макияже и бюстгальтере пуш-ап. Брайан попытался вспомнить, когда в последний раз видел ее такой, и бездарно провалился. Что-то внутри нее, похоже, сломалось – сила воли, может быть, или привычка обманывать. Возможно, она слишком устала, чтобы изобретать новую ложь.
– Я иду встретиться с Томми, – ответила она.
– С деревенщиной.
– Ладно. С деревенщиной, если хочешь.
– А имеет ли значение, чего я хочу?
Эми помолчала.
– Нет, – ответила она. – Наверное, не имеет.
– Ну надо же. Правда. Береги себя.
Эми отвернулась от двери, прошла в гостиную. Брайан ощутил внезапное беспокойство; он представлял себе, что все будет по-другому. Ему хотелось отпустить несколько жалких колкостей, прежде чем она уйдет, вот и все. Он не желал настоящего разговора.
Она села в кресло-качалку напротив дивана. Рядом с ней, на экране телевизора, камера сосредоточилась на одетом в комбинезон толстяке, который торжествующе улыбался, воздевая отрубленную голову ангела.
Эми выключила телевизор.
– Хочешь узнать о нем? – сказала она.
– Посмотрим. Он тупой и злобный. Он позвонил мне домой и угрожал мне. Он спит с моей женой. Чего еще я о нем не знаю?
Эми смерила его взглядом, прикидывая последствия.
– Кое-чего ты еще не знаешь, – ответила она. – Например, он ко мне очень добр. Он считает меня красивой. – Должно быть, в ответ Брайан издал какой-то звук, потому что она добавила: – Я знаю, тебе, должно быть, очень трудно поверить, но некоторым мужчинам я все еще кажусь привлекательной. И это для меня важно, Брайан. Ты можешь это понять?
Брайан отвернулся от нее, прикрывая глаза рукой, хотя без включенного телевизора света в комнате было очень мало. Каждый вдох причинял боль.
– Когда я встречаюсь с ним, он со мной разговаривает. Разговаривает по-настоящему. Я знаю, что он, наверное, не очень умен по твоим стандартам, но ты удивишься, как много у нас тем для разговоров. Ты удивишься, как много еще есть в жизни – в моей жизни – помимо твоих журналов с машинками, и твоего телевизора, и твоих бутылок с выпивкой.
– Прекрати, – сказал он.
– А еще он очень внимательный любовник. Он не торопится. Чтобы сделать мне приятно. Ради меня. Ты когда-нибудь так поступал, Брайан? Хоть раз, когда мы занимались любовью?
Он почувствовал, как по его лицу сползают слезы. Господи. Когда это началось?
– Я могу забыться, когда сплю с ним. Могу забыть о… Могу забыть обо всем. Он позволяет мне это сделать.
– Ты холодная сука, – прохрипел он.
– А ты мелкий пассивный говнюк, – ужалила она в ответ с поразившей его ядовитостью. – Ты знаешь, что позволил этому случиться? Ты позволил случиться всему этому. Каждой чудовищной вещи.
Она резко поднялась и вышла, захлопнув за собой дверь. От удара задребезжали стекла. Какое-то время спустя – он не знал, насколько долгое – Брайан поднял пульт и снова включил телевизор. Девушка указывала на ползущие по карте облака.
Потом пришел Шустрик и свернулся у его ног. Брайан соскользнул с дивана, улегся рядом с ним и крепко обнял. От Шустрика исходил типично собачий запах – терпкий и земной; и вздыхал пес с покорной терпеливостью, присущей его виду.

Его сны переполняло насилие. В них он разрывал тела, проливал кровь, раскрашивал стены, используя отсеченные конечности как чудовищные кисти.
В них он возвращался в парк и пожирал детей на глазах у воспитательницы. Однажды после такого сна Брайан проснулся с полным крови ртом; он понял, что ночью грыз свой язык. Тот саднил и болел еще несколько дней. Внутри у Брайана нарастала ярость, и он не мог найти для нее выхода. Однажды вечером Эми сказала ему, что ей кажется, будто она влюбляется в Томми. Брайан только глупо кивнул, глядя, как она снова уходит. Тем же вечером он вышвырнул Шустрика из дома. Просто открыл дверь в темноту и сказал ему убираться. Когда пес не захотел, вместо этого попытавшись проскользнуть мимо его ног обратно в дом, Брайан уперся ступней ему в грудь и вытолкал Шустрика наружу, так что тот проехался на заднице спиной вперед.
– Найди его!  – завопил Брайан. – Найди его! Иди и найди! 
Он закрыл дверь и на протяжении почти целого часа слушал, как Шустрик скулит и скребется в нее. В какой-то момент пес сдался, и Брайан уснул. Когда он проснулся, шел дождь. Он открыл дверь и позвал пса. Дождь поглотил его голос.
– О нет, – сказал Брайан тихим, хнычущим голосом. – Вернись! Прости меня! Пожалуйста, прости меня!
Когда Шустрик в конце концов вернулся, мокрый и жалкий, Брайан обнял его, зарылся лицом в собачью шерсть и разрыдался от счастья.

Брайан любил пить в одиночестве. Когда он выпивал прилюдно, особенно в своем старом баре, с ним пытались разговаривать. Люди видели его и сразу решали поделиться соболезнованиями или о чем-то поговорить. Это стало невыносимо. Но тем вечером он вернулся туда, перетерпел взгляды и непривычную тишину, принял купленные для него кружки пива, хотя ничего этого ему было не нужно. А нужна ему в тот вечер была Помпа, и она его не разочаровала.
Помпу, конечно же, знали все; если ей казалось, что ты ее не знаешь, она быстро с тобой знакомилась. Одну руку на плечо, вторую на бедро. Куда руки направлялись дальше, зависело от быстрого торга. Она была рыжеволосой, с легким характером и популярной среди постоянных клиентов, включая тех, кто никогда не покупал ее услуги. Помпа утверждала, что ей двадцать восемь, но выглядела где-то на сорок. В какой-то злосчастный переломный момент жизни ей довелось потерять почти все передние зубы – то ли из-за гнили, то ли из-за чьего-то кулака; так или иначе, все знали, что она делает лучший минет в центре Нового Орлеана.
Раньше Брайана забавляли подобные разговоры. Хотя он никогда не интересовался ею, ему, безусловно, нравилось выслушивать ее деловые предложения; Помпа стала чем-то вроде талисмана бара, и то, как бесстыдно она вела свою жизнь, вызывало одновременно симпатию и брезгливость. Нехватка зубов одновременно подходила ей и делала ее нелепой. Теперь, однако, эта информация обрела для Брайана новую ценность. Он не сводил с Помпы взгляда, пока та не ощутила это и не посмотрела на него в ответ. Она кокетливо улыбнулась; эффект был ужасающий. Брайан сказал бармену налить ей выпивки.
– Уверен? Она тебя целую ночь в покое не оставит.
– Охренеть как уверен.
Целая ночь для него значения не имела. Значение имели следующие десять минут, за которые он намеревался отдать десять долларов. После неизбежных торгов и болтовни они покинули бар вместе под улюлюканье толпы; Помпа взяла его за руку и отвела за бар, в переулок.
Запах гниющего мусора окружил его как шайка грабителей, как наволочка, накинутая на голову. Помпа направила Брайана в темную пасть переулка с его измазанным грязью асфальтом и невидимыми шорохами и мусорным баком, настолько переполненным набитыми мешками, что он выглядел каким-то устрашающим монстром, давящимся своим обедом.
– Что ж, я, конечно, леди, – сказала Помпа, – но иногда приходится обходиться тем, что есть.
То, что она могла так смеяться над собой, тронуло Брайана, и он ощутил прилив симпатии. Он задумался, каково будет сбежать вместе с ней, спасти Помпу из влажной хватки ее жизни; спасти ее от людей вроде него самого.
Она расстегнула штаны Брайана и вытащила наружу его член.
– Вот, сладенький, так гораздо лучше. А ты хорош.
Спустя пару минут она выпустила его и поднялась. Он заправился и застегнул штаны, опасаясь встречаться с ней глазами.
– Может, ты просто многовато выпил, – предположила Помпа.
– Ага.
– Ничего страшного.
– Я знаю, – грубо ответил он.
Когда она не сдвинулась с места, Брайан сказал:
– Может, отвалишь от меня? Пожалуйста.
Из ее голоса ушло всякое сочувствие:
– Сладенький, заплатить все равно придется.
Он открыл кошелек и вытащил оттуда десятку. Помпа вырвала ее из пальцев Брайана и вышла из переулка, направившись обратно в бар.
– Не напрягайся ты так, – крикнула она издали. – Всякая фигня случается, ага?
Брайан сполз по стене, врезавшись задницей в землю. Зажал рот ладонью и подавил всхлип, зажмурив глаза. С силой ударился затылком о кирпичную стену, но потом одумался. Здесь, внизу, почти умиротворяющая в своей отвратительности вонь напоминала жаркое одеяло. Брайан чувствовал, что здесь ему самое место, что будет правильно, если он заснет в дерьме и грязи. Он слушал легкие топотки тараканов в темноте. И думал, не находится ли и Тоби в подобном месте.
Что-то сверкнуло в глубине переулка. Он прищурился, чтобы разглядеть, что это. Нечто слишком яркое для простого отблеска.
Оно шевелилось.
– Сукин ты… – сказал Брайан и поднялся на ноги.
Оно было скрыто почти целиком; взвалило на себя несколько мусорных мешков, чтобы спрятаться, но неяркое свечение работало против него. Брайан подбежал к нему, раскидал мешки; когтистые пальцы существа цеплялись за них и разрывали, бутылки из-под пива и крепких напитков, звеня, сыпались на землю. Играя пустую музыку, они раскатились по всему переулку и пришли наконец в состояние тихого покоя, после чего Брайан стал слышать только высокий звук, исходивший из крохотного, похожего на букву «о» отверстия, которое, видимо, служило существу ртом. Глаза его были как черные камешки. Создание – «Ангел, – подумал он, – их называют ангелами» – было высоким и худым, явственно мужского пола, и источало жидкое сияние, не освещавшее абсолютно ничего вокруг. «Если его одеть, – подумал Брайан, – спрятать лицо и дать ему перчатки, он может сойти за человека».
Лишившись укрытия, ангел вытянул длиннопалую руку, словно не подпуская его к себе. Очевидно, он был ранен: ноги его, похоже, были серьезно переломаны, а дышал он коротко и часто. Темный кровоподтек плесенью расползался по правой стороне его груди.
– Посмотри на себя, а? Весь уделанный. – Говоря это, Брайан ощутил странную веселость; он не смог оправдать это чувство и быстро его похоронил. – Да, кто-то над тобой хорошенько поработал.
Ангел сумел перекатиться на живот и пополз по асфальту в жалкой попытке к бегству. Он издал свой высокий, пронзительный крик. Звал на помощь? Молил о пощаде?
Вид того, как существо пытается от него сбежать, запустил в Брайане какой-то глубинный хищнический импульс, и он придавил ногой лодыжку ангела, легко удержав его на месте.
– Не-а, не уйдешь.
Он ухватил создание под мышки и оторвал от земли; оно было поразительно легким. Ангел издал слабый мяукающий звук.
– Заткнись, я помочь тебе пытаюсь.
Брайан перехватил его поудобнее, так, что ангел лежал у него на руках, как любовник или как потерявшая сознание женщина. Он отнес его к своей машине, ожидая, что сзади распахнется дверь бара, что послышится смех или окрик. Но дверь осталась закрытой. Он шел в тишине.

Когда он вернулся домой, Эми не спала, ее силуэт виделся в дверях. Брайан вытащил ангела с пассажирского сиденья, прижал к своей груди. Он видел, как едва заметно переменилось ее лицо, видел, как некая темная надежда проползла по нему, словно насекомое, и раздавил ее прежде, чем она смогла нанести подлинный вред.
– Это не он, – сказал Брайан. – Это что-то другое.
Эми отошла от двери и позволила ему войти.
Шустрик, дремавший в прихожей, подскочил, заскользив и застучав когтями, и яростно зарычал на ангела, обнажив зубы.
– Ну-ка отойди, – приказал ему Брайан. Он прошел со своей ношей мимо пса по коридору.
Он уложил ангела в кровать Тоби. Брайан и Эми стояли и смотрели на него, а ангел глядел в ответ темными плоскими глазами; тело его корчилось, стараясь оказаться от них подальше, словно могло, свернувшись, переместиться в какое-то иное место. Он впивался пальцами в разрисованную паровозиками простыню, прикрывал ей свою наготу. Эми наклонилась и помогла ему укрыться.
– Он ранен, – сказала она.
– Я знаю. Кажется, большинство из них находят в таком виде.
– Может, позвонить куда-нибудь?
– Ты что, хочешь, чтобы сюда с камерами набежали? Нет, на фиг.
– И все-таки. Он серьезно ранен. Надо что-то сделать.
– Угу. Не знаю. Мы можем его хотя бы помыть.
Эми села на матрас рядом с ангелом; тот уставился на нее безо всякого выражения на лице. Брайан не мог понять, мелькают ли какие-то мысли за этими глазами или это лишь серия бездумных рефлексов. Мгновение спустя ангел вытянул палец с длинным темным ногтем и погладил руку Эми. Та подскочила, как будто ее ударило током.
– Господи! Осторожнее, – сказал Брайан.
– А если это он?
– Что? – Он понял ее не сразу. – О боже мой. Эми. Это не он, ясно? Это не он.
– А если это правда?
– Это не правда. Мы видели их в новостях, понимаешь? Оно… это просто существо.
– Не надо называть его «оно».
– Откуда мне, на хрен, знать, как его называть? 
Она коснулась пальцами щеки ангела. Тот прижался к ним лицом, издавая какой-то негромкий звук.
– Почему ты меня оставил? – спросила она. – Ты – все, что у меня было.
Брайан зашатался от нахлынувшего головокружения. Что-то шевелилось у него внутри, что-то слишком большое, чтобы оставаться на месте.
– Это ангел, – сказал он. – Вот и все. Просто ангел. Он, скорее всего, умрет здесь, потому что, похоже, они все так делают. – Он упирался рукой в стену, пока головокружение не прошло. Оно сменилось глухой, бурлящей злостью. – Чем думать, что это Тоби, может, спросишь его, где Тоби сейчас? Может, заставишь его объяснить нам, почему это случилось?
Эми посмотрела на него.
– Это случилось, потому что ты позволил этому случиться, – ответила она.

Шустрик требовал выпустить его на улицу. Брайан открыл дверь, чтобы пес побегал по двору. В их районе выгуливать собак без поводка было не принято, но соседи хорошо знали Шустрика и, в целом, терпели. Пес вышел из дома с гораздо меньшим энтузиазмом, чем обычно. Нехотя поднял лапу возле куста, потом подошел к дороге и побрел по тротуару в глубь квартала. Домой он не вернулся.

В следующие несколько дней ангел запустил в них свои рыболовные крючки и крепко привязал к себе. Они обнаружили, что им сложно оставлять его в одиночестве. Его плоть, казалось, выделяла какой-то наркотик, и он был лучше выпивки – лучше всего, что они когда-либо пробовали. Притяжение ангела становилось все сильнее с каждым днем. Особенно для Эми. Она перестала выходить на улицу и, по сути, поселилась вместе с ним в комнате Тоби. Когда Брайан присоединялся к ней, она, похоже, едва терпела его присутствие. Если он садился рядом с ангелом, Эми смотрела с неприкрытой тревогой, как будто боялась, что Брайан причинит ему какой-то вред.
Это, осознал он, не было необоснованным страхом. Что-то внутри него начинало бурлить в присутствии ангела, что-то неузнаваемое, но порождавшее вспышки жестоких мыслей, таких, какие у него были только сразу после исчезновения Тоби. Это чувство резко контрастировало с легким покоем, который обычно внушал ангел, и напоминало Брайану о том времени, когда он по молодости нюхал героин вперемешку с кокаином. Поэтому он не возражал, когда Эми пыталась его выдворить.
Однако в конце концов ее бдительность отказала. Брайан зашел в туалет и обнаружил, что Эми уснула на унитазе в задранном до пояса халате, прислонившись к раковине головой. Он оставил ее там и прокрался в комнату ангела.
Тот не спал и следил за ним взглядом, когда Брайан пересек комнату и уселся на кровать рядом с ним. Ангел дышал с легким присвистом, втягивая воздух в свой складчатый рот. Его тело все еще было покрытым кровоподтеками и скрюченным, но он, похоже, поправлялся.
Брайан коснулся его груди там, где находился уменьшающийся синяк. «Почему у него синяки? – подумал он. – Почему у него течет кровь, так же, как и у меня? Разве он не должен быть сделан из чего-то получше?» И еще у него не было крыльев. Даже рудиментарных. Почему их называли ангелами? Из-за тех чувств, что они вызывали в людях? Он был больше похож на инопланетянина, чем на небесное создание. «Господи, да у него же хер есть. Это-то откуда? Ангелы что, трахаются?»
Брайан склонился над ним, так что лицо ангела оказалось в нескольких дюймах от него, едва не касаясь его носа. Он вгляделся в черные, лишенные зрачков глаза, отыскивая хоть какой-то признак разума, какое-то доказательство присутствия воли или эмоций. С такого расстояния Брайан чувствовал запах его дыхания; он втянул его в свои легкие, и оно согрело его, как глоток виски. Ангел поднял голову и прижался к его лицу своим. Брайан отшатнулся назад и почувствовал, как задел что-то локтем. Он оглянулся и обнаружил, что у ангела началась эрекция.
Он вскочил с кровати, спотыкаясь, бросился к двери, выскочил наружу и захлопнул ее за собой. Его кровь пела. Она волновалась в нем, как море, и наполняла его беспокойной музыкой. Брайан рухнул на колени и заблевал весь коврик.

Позже он встал в дверях комнаты ангела, глядя, как Эми гладит его лицо. Через окно ему было видно, как на улице скапливается в укромных уголках ночь, карабкаясь к небу. При виде ангела сердце его подскочило в груди так, будто сорвалось с якоря.
– Эми, мне надо с тобой поговорить, – сказал он. Ему с трудом удавалось заставить свой голос звучать спокойно.
Эми не посмотрела на него.
– Я знаю, что на самом деле это не он, – проговорила она. – На самом деле нет.
– Нет.
– Но разве тебе не кажется, что в чем-то это так? В каком-то смысле?
– Нет.
Она положила голову на подушку рядом с ангелом, вглядываясь в его лицо. Брайану оставалось только смотреть на ее затылок, на немытые волосы, спутанные и ломкие. Он вспомнил, как обхватывал этот затылок ладонью, вспомнил его вес и тепло. Он вспомнил ее тело.
– Эми. Где он живет?
– Кто?
– Томми. Где он живет?
Она обернулась и посмотрела на него, маленькая тревожная расселина пересекла ее лоб.
– Зачем тебе это знать?
– Просто скажи мне. Пожалуйста.
– Брайан, не надо.
Брайан ударил кулаком в стену, испугав себя самого. Он закричал на нее:
– Скажи мне, где он живет! Черт бы тебя побрал! 

Томми открыл дверь своего проходного дома, одетый только в трусы-боксеры, и Брайан поприветствовал его ударом в лицо. Томми отшатнулся в глубь дома, скорее от удивления, чем от силы удара; его нога поскользнулась на ковровой дорожке – и он рухнул на пол. Маленький домик содрогнулся от удара. У Брайана было мгновение, чтобы оценить крепкое тело Томми и представить, как по нему блуждают руки его жены. Он шагнул вперед и пнул его между ног.
Томми крякнул и, казалось, поглотил удар. Он перекатился и быстро, толчком, поднялся на ноги. Размахнулся кулаком, и Брайан успел испытать краткую вспышку ужаса, прежде чем его череп взорвался болью. Он обнаружил, что стоит на коленях, глядя на пыль, скопившуюся в щелях между половицами. Где-то в отдалении истекал стремительной речью телевизор.
Пинок в ребра опрокинул Брайана снова. Томми оседлал его, ухватил за волосы и несколько раз ударил лицом об пол. Брайан почувствовал, как что-то на его лице сломалось и на половицы заструилась кровь. Ему хотелось расплакаться, но это было невозможно; он не мог вдохнуть достаточно воздуха. «Я умру», – подумал Брайан. Он почувствовал, как его поднимают и швыряют о стену. Тьма разлилась у него перед глазами. Мир начал ускользать.
Кто-то орал на него. Перед ним висело лицо, зубы его были оскалены в улыбке или гримасе ярости. Оно выглядело как порождение ада.

Он проснулся, почувствовав холод травы, холод ночного воздуха. Правая часть лица пылала, как сигнальный огонь; левый глаз отказывался раскрываться. Дышать было больно. Он оперся на локти и выплюнул кровь; она немедленно затопила его рот снова. Что-то там было не в порядке. Брайан перевернулся на спину и немного полежал, ожидая, пока боль не станет терпимой. Ночь была высока и темна. В какой-то момент он уверился, будто отрывается от земли, будто что-то там, наверху, затягивает его в свою пустоту.

Каким-то образом он смог доехать до дома. Он не помнил об этом ничего, только периодические вспышки боли, когда приближавшиеся фары омывали светом ветровое стекло его машины; позже Брайан посчитает это благополучное возвращение своего рода чудом. Он свернул на подъездную дорожку и несколько раз посигналил, пока Эми не вышла и не нашла его. Она посмотрела на Брайана с ужасом и еще каким-то новым чувством.
– Ох, милый. Что же ты сделал. Что же ты сделал.

Эми отвела его в комнату ангела. Брайан остановился в дверях, его сердце снова забилось сильнее, и он попытался перевести дыхание. До него дошло, в каком-то тумане, что у него сломан нос. Эми потянула его за руку, но он не поддался. Ее лицо обрисовывали лунный свет, лившийся через окно каким-то мистическим потоком, и слабое сияние ангела, лежавшего на постели их сына. С возрастом она погрузнела, а последний год сказался на ней тяжело: кожа на лице Эми обвисла и была иссечена горем. И все же Брайан был поражен ее красотой.
Неужели она всегда такой была?
– Подойди, – попросила Эми. – Пожалуйста.
Левая сторона его лица пульсировала в тяжелом ритме боли; она пела, как барабан войны. Здоровый глаз уставился на существо в кровати: на плоские черные глаза, на жутко изогнутые когти. Эми присела рядом с ангелом и положила руку ему на грудь. Тот выгнул спину, словно напружинившись под ее прикосновением.
– Приляг рядом, – сказала она. – Он здесь ради нас. Он вернулся домой ради нас.
Брайан сделал шаг в комнату Тоби, затем другой. Он знал, что Эми неправа; что ангел был не дома, что он забрел сюда откуда-то издалека.
«А что, если небеса – это место тьмы?»
Ангел вытянул руку, пошевелил когтями. Простыня на его животе шелохнулась, когда Брайан подошел ближе. Эми взяла мужа за руки, усадила на кровать. Он сжал ее плечи, сдавил их чересчур сильно.
– Прости меня, – сказал он неожиданно, удивив даже себя. – Прости меня! Прости меня!
Начав говорить, Брайан не смог остановиться. Он повторял это снова и снова, так много раз, что слова обратились просто звуками, всхлипывающими стенаниями, и Эми прижала ладонь к его губам, зарылась пальцами в его волосы, говоря: «Шшшш, шшшш», – и в конце концов уняла его поцелуем. Когда они обнялись, ангел прошелся руками по их лицам и плечам, его странное свистящее дыхание и пьянящий запах привлекли их к нему. Они ласкали друг друга, и они ласкали ангела, и когда они прикоснулись губами к его коже, их тела прошило иглами наслаждения. Брайан ощутил ее зубы на своей шее и укусил ангела; неожиданный темный фонтан крови заполнил рот, мягкая бледная плоть легко отрывалась и соскальзывала в его горло. Он страстно поцеловал жену, и когда Эми почувствовала вкус крови, то едва не вырвала ему язык; Брайан подтолкнул ее лицо к телу ангела и смотрел, как под ней распускается кровавый цветок. Недвижные глаза ангела смотрели в потолок; он протянул трясущуюся руку к стене, украшенной постером с Человеком-пауком, пальцы его были согнуты и переплетены.
Они ели, пока не насытились.
Той ночью, отяжелевшие от склизкой благодати, Брайан и Эми занялись любовью впервые за почти целый год. Любовь была бессловесной и медленной – слаженность прикосновений и привычные нежности. Они были точно редкие особи вымирающего вида, пораженные встречей друг с другом.

Брайан попеременно впадает в сон и выплывает из него. Ему снится последний, как потом окажется, сон о его сыне. В этом сне утро и обочина проселочной дороги. Должно быть, ночью прошел дождь, потому что мир сияет влажным блеском. Капли воды висят, искрящиеся, на морде пса, который отдыхает у дороги, не пугаясь машин, ленивый и отупевший от нарастающего зноя. Возможно даже, что это Шустрик. Его морда отяжелела от крови. Чуть поодаль от него на дороге лежит Тоби – маленькая кучка костей и разорванной плоти, сверкающая росой, она ловит и отражает солнечный свет, точно россыпь алмазов и рубинов.
Ко времени пробуждения Брайан этого уже не помнит.

Выгорание

– Мы – прекраснейшие создания Божьи, – сказал вампир, и какое-то подобие восторга просочилось в его голос впервые с тех пор, как четыре дня назад он заполз под этот дом. – Мы – верх его искусства. Если ты веришь в подобные вещи, конечно. Поэтому наше время – ночь. Это для нас он развешивает драгоценности в небесах. Люди… они думают, что мы в каком-то там невыгодном положении, потому что не можем выходить на солнечный свет. Но кому он нужен. День мал и тесен. У вас есть только одна ваша жалкая звезда.
– Ты веришь в Бога? – спросил Джошуа. Подпол в доме был маленьким и жарким; его тело покрылось блестящей пленкой пота. По пальцам пробежал таракан, и он отдернул руку. Позднее лето давило на маленький прибрежный городок в Миссисипи каблуком сапога. Жара была актом насилия.
– Меня растили баптистом. У меня сложные чувства по этому поводу.
Подпол частично ограничивался листами алюминиевых перекрытий, а частично – гниющими деревянными решетками. У одной из них Джошуа и сидел, сгорбившись, прячась среди горячих копий солнечного света, которые вторгались в тени и создавали вокруг него защитную клетку.
– Поэтому нам так просто дается соблазнение. Бог любит нас, а значит, и мир нас любит тоже. Соблазнение – твое оружие, парень. Тебе сколько – пятнадцать? Ты думаешь, что соблазнение – это когда вы сношаетесь, как кролики, в маминой тачке. Ты не знаешь ничего. Но скоро узнаешь.
Вампир чуть сместился в тени, и воздух моментально насытился вонью испорченного мяса и опаленной плоти. От движения у него открылась рана. Джошуа знал, что вампир, как может, старается не шевелиться, чтобы ускорить исцеление, но медленно изменяющиеся углы падения солнечных лучей делали эту задачу невыполнимой. Он прищурился, пытаясь различить силуэт, но тщетно. Однако Джошуа чувствовал его там, в глубине – темное, трепещущее присутствие. Что-то, состоящее из крыльев.
– Пригласи меня в дом, – сказал вампир.
– Позже, – ответил Джошуа. – Не сейчас. Когда закончишь обращать меня.
Вампир закашлялся; звук был такой, словно хрустнула кость. Что-то влажное шлепнулось на землю.
– Что ж, тогда подойди сюда, мальчик. – Он снова переместился, на этот раз ближе к янтарному свету. Его лицо показалось из теней, словно нечто, вынырнувшее из глубокой воды. Вампир стоял на четвереньках, мотая головой, как собака, пытающаяся взять след. Его лицо было сожжено. Тонкие, пергаментные полоски кожи болтались на почерневших жилах и мышцах. Глазницы были темными, пустыми пещерами. Но даже в этом жалком состоянии он выглядел удивительно грациозным. Танцор, притворяющийся пауком.
Во второй раз Джошуа улегся на мягкую почву, кишащую муравьями и тараканами, многоножками и червями, расположив верхнюю часть тела подальше от потоков солнечного света. Цвет лучей становился гуще, углы падения – острее, пока, наконец, они не стали идти практически параллельно земле. На мир опускался вечер.
Вампир прижал длинные пальцы одной обугленной руки к его груди, нежно, как любовник. Жар охватил тело Джошуа. Каждое нервное окончание превратилось в дрожащее свечное пламя. Вампир прикоснулся губами к его шее; отыскал языком яремную вену, стремительную реку внутри нее. Проткнул зубами кожу.
Острая, восхитительная боль.
Джошуа смотрел на подбрюшье своего дома: ржавые трубы, изолента, желтые листы утеплителя. Снизу дом выглядел совершенно другим. Таким уродливым. Джошуа услышал над собой шаги – кто-то из тех, кого он любил, двигался внутри, занимаясь неведомыми делами.

Четыре дня назад: он стоял на крыльце дома в темно-синей пустоте раннего утра, наблюдая, как накатываются на пляж волны залива. Это было его любимое время дня: та сладкая пустынная грань между темнотой и светом, когда Джошуа мог притвориться, что одинок в мире и волен играть с ним по собственным правилам. Очень скоро он должен будет зайти внутрь, разбудить своего пятилетнего брата, Майкла, сделать ему завтрак и собраться вместе с ним в школу, пока их мама отсыпается после ночной смены в «Красном Лобстере».
Но это время принадлежало ему.
Вампир появился со стороны города в клубах черного дыма, он бежал по ничейной земле между домом Джереми и ближайшим к нему зданием. Когда-то здесь стояли и другие дома, но несколько лет назад их разрушило ураганом. То, что осталось, выглядело как рот, полный осколками зубов, пока правительство штата не вмешалось и не снесло все окончательно. Их собственный дом был серьезно поврежден, – буря сняла с него скальп верхнего этажа и унесла куда-то в залив, – но остальная часть выстояла, хоть и заваливалась теперь на один бок, а в ветреные дни через стены сквозило.
По этой пустой земле и несся вампир, поначалу исходя дымом, как дизельный двигатель, а затем воспламенившись, когда солнце показалось над горизонтом.
Вампир подбежал прямо к его дому и бросился к лазу в подпол под ступеньками крыльца. Жирный дым, змеясь, просочился между досок и растворился в светлеющем небе.
Джошуа оставался неподвижным все это время, и только сердце его колотилось сильнее и сильнее.

Их мама должна была прийти с работы поздно – особенно если снова пойдет гулять с этим придурком Тайлером – так что Джошуа накормил младшего брата и отвел в его спальню. По пути они миновали лестницу, упиравшуюся теперь в куски фанеры, приколоченные там, где когда-то был вход на второй этаж.
– Хочешь, почитаю тебе книжку? – спросил Джошуа, потянувшись за «Ветром в ивах», лежавшим на прикроватном столике. Майкл не до конца понимал историю, но ему нравилось, когда брат изображал голоса героев.
– Нет, – ответил Майкл, запрыгнул на кровать и укрылся одеялом.
– Не хочешь слушать? Точно?
– Я сегодня хочу просто спать.
– Ладно, – сказал Джошуа. Странно, но ему казалось, будто у него что-то отобрали. Он потянулся вниз и включил ночник Майкла, потом погасил люстру.
– Ты со мной поваляешься, Джош?
– «Валяться» я с тобой не буду, а рядом немножко полежу.
– Хорошо.
Слово «валяться» употреблял их отец – до того, как уехал, – и Джошуа смущало, что Майкл за него цепляется. Он лег на одеяло и позволил брату положить голову себе на локоть.
– Джош, ты чего-нибудь боишься?
– Чего, чудовищ, что ли?
– Не знаю, наверное.
– Нет, чудовищ я не боюсь. Я ничего не боюсь.
Майкл минуту подумал, а потом ответил:
– Я боюсь бурь.
– Это же чепуха. Всего-то дождь да ветер.
– …Я знаю.
Майкл умолк. Джошуа чувствовал смутную вину за то, что так его заткнул, но у него правда не было сил опять говорить про бури. С этим страхом Майкл должен был разобраться сам, раз уж логика на него никакого влияния не оказывала.
Следя за дыханием брата, дожидаясь, пока он уснет, Джошуа обнаружил, что задается вопросом, как будет относиться к своей семье, когда превращение завершится. Он беспокоился, что утратит все чувства к ним. Или, что хуже, станет думать о них как о добыче. Ему не верилось, что такое случится; почти во всем, что он когда-либо читал о вампирах, говорилось, что они сохраняют все воспоминания и чувства из своей жизни. Но все равно эта мысль его тревожила.
Поэтому он и не пускал вампира в дом, пока сам не станет таким же; он хотел убедиться, что тот заберет нужного человека. Семья Джошуа ему не достанется.
Вопрос любви был, конечно, сложным. Он заботился о своих брате и матери, но ему трудно было применить к этому чувству такое слово, как «любовь». Может, это она и была; Джошуа правда не знал. Он попытался представить, как будет себя чувствовать, если их не станет, и у него не очень-то получилось.
Это тревожило его еще больше.
Может, он станет думать о Майкле с мамой как о питомцах. Эта идея подняла ему настроение.
Люди любят своих питомцев.

Майкл притворялся, что спит, пока Джошуа не ушел из комнаты. Он любил старшего брата с тем же сильным и незамысловатым чувством, с каким дети любят все на свете; однако недавно он сделался экспертом по оценке эмоциональной погоды в своем доме, а настроения Джошуа стали более неустойчивыми, чем когда-либо. Он злился из-за ерунды, например, когда Майкл хотел подержаться за руки, или когда мама приводила домой Тайлера. Майкл думал, что Тайлер странный, потому что он с ними не разговаривает, но не понимал, почему Джошуа так бесится.
Он услышал, как шаги брата удаляются по коридору. Выждал для верности несколько минут. Потом соскользнул с кровати, залез под нее на животе и прижал ухо к полу. Дом качался и скрипел вокруг него, заполняя ночь диковинными звуками. С тех пор, как случилась буря, он ненавидел здесь жить. Ему казалось, что он обитает в желудке чудовища.
Он прислушивался несколько минут и наконец уловил голос.

Джошуа открыл свое окно и стал ждать. Он больше даже не пытался спать, хотя постоянно чувствовал усталость. Ночь была чиста и прохладна, с моря дул мягкий бриз. Пальмы через улицу тихо шелестели между собой – косматые великаны, делившиеся тайнами.
Где-то полчаса спустя вампир выбрался из лаза в задней части дома, появившись всего в нескольких футах от его окна. Сердце Джошуа перешло на галоп. Он ощутил знакомый инстинктивный страх: реакцию стадного животного на льва.
Вампир выпрямился, посмотрел на море. Бо́льшая часть его плоти сгорела; белый округлый изгиб черепа отражал лунный свет. Одежда трепыхалась на ветру темными лохмотьями.
На подъездную дорогу свернула машина, ее двигатель немного поработал вхолостую и, фыркнув, умолк. Мама вернулась домой.
Тело вампира заметно напружинилось, все мускулы напряглись одновременно. Он задрал нос, делая маленькие резкие движения, отыскивая запах.
Джошуа услышал смех матери и мужской голос. Она приехала с Тайлером.
Вампир сделал шаг к фасаду дома; его суставы двигались слишком свободно, словно между ними была жидкость, а не кости и связки. Даже в сломанном, полумертвом состоянии он двигался быстро и плавно. Джошуа снова подумал о танцоре. Он представил себе, как вампир будет выглядеть, исцелившись, позволив ночи заполнить свое тело, как воздушного змея. Плывя сквозь воздух, как угорь сквозь воду.
– Возьми его, – прошептал Джошуа.
Вампир повернул к нему безглазое лицо.
Джошуа улыбался.
– Возьми его, – повторил он.
– Ты же знаешь, я не могу, – сказал вампир голосом, полным гнева. – Почему бы тебе не впустить меня в чертов дом!
– Мы так не договаривались, – ответил Джошуа. – После. Тогда ты сможешь войти. И сможешь забрать Тайлера.
Он услышал, как открылась дверь и голоса оказались внутри. Мама и Тайлер были в гостиной, хихикали и шептались. Уже полупьяные.
– Он – все, что мне потребуется, – сказал вампир. – Такой здоровенный деревенский парень. Самое то.
Кто-то постучался в дверь спальни. Раздался мамин голос:
– Джош? Ты там по телефону разговариваешь? Тебе спать пора!
– Прости, мам, – бросил он через плечо. Послышался приглушенный голос Тайлера, и мама начала смеяться:
– Тссс!
От этого Джошуа затошнило. Когда он снова выглянул в окно, вампир уже ускользнул обратно под дом.
Он вздохнул и выставил голову наружу, чувствуя прохладу ветра на своем лице. Ночь над ним была огромна. Он представил, как взлетает в нее, сквозь груды сугробов-облаков, под дождь из ледяных кристаллов-звезд, ожидая преграды, но не находя ее. Просто поднимаясь все выше и выше в темноту и холод.

Учебный день прошел в долгом, мучительном тумане. Сосредотачиваться получалось все хуже. Тело казалось свинцовым. Джошуа никогда в жизни не чувствовал такой усталости, но стоило ему закрыть глаза, как его наполняла безумная энергия, заставляя вертеться на стуле. Требовалась вся сила воли, чтобы не вскочить и не начать расхаживать по классу.
Его мозги кипели от горячки. Он коснулся лба тыльной стороной ладони и был поражен жаром. Звуки осколками впивались в уши, а свет, падавший в окна, был острым, как бритва. Взгляд Джошуа блуждал по классу, по одноклассникам, горбившимся над столами или беззаботно шепчущимся на задних рядах, или пялящимся в пустоту, как домашняя скотина. Он никогда не был одним из них, и это было нормально. Так уж повелось. Раньше ему казалось, что он меньше их, менее значим, словно родился без какого-то важного гена, с которым его приняли бы прочие люди.
Но теперь он оценивал их по-новому. Они внезапно стали казаться другими. Они выглядели как жертвы. Как маленькие розовые свинки, ждущие того, кто перережет им глотки и исполнит их предназначение. Он представил омытую кровью комнату и себя, шагающего по ней, – во́рона среди трупов. Высокомерного, как любой властелин падали.

Джошуа наполовину пробрался в лаз, когда им овладела тошнота и его чуть не вывернуло в грязь; мышцы по бокам свело от боли. Он свернулся в позе эмбриона и прижимался лицом к прохладной земле, пока дурнота не унялась, оставив его задыхаться от изнеможения. Горло Джошуа опухло и пересохло.
– Я не могу спать, – сказал вампир из тени.
Джошуа моргнул и поднял взгляд, все еще не отрывая голову от земли. Он не думал, что найдет для этого силы, даже если захочет.
Вампир был где-то в дальнем углу подпола, где-то за клеткой лучей, падавших сквозь решетку.
– Свет здесь движется слишком быстро, – сказал он, не замечая, очевидно, мучений Джошуа. – Я не могу отдохнуть. Мне нужен отдых.
Джошуа молчал. Он не знал, каких слов от него ждут.
– Пригласи меня в дом, – продолжил вампир. – Внутри я могу создать темноту.
– Что со мной происходит? – спросил Джошуа. Ему приходилось выталкивать воздух из легких, чтобы говорить. Он едва слышал сам себя.
– Ты меняешься. Ты почти готов.
– Я чувствую себя так, будто умираю.
– Ха, это забавно.
Джошуа уткнулся лицом в землю. Он чувствовал, как что-то маленькое и щекотное забирается ему в штанину.
– Я помню, как умер. Я был перепуган. Бояться нормально, Джошуа.
Такие странные слова. Джошуа моргнул, глядя туда, откуда доносился голос.
– Я был в амбаре. Я работал помощником на ферме, где растили сахарный тростник. Мы с еще несколькими ребятами ночевали на сеновале. Как-то раз пропал один молоденький парнишка. Мы недолго об этом думали. Он был добродушный мальчик, и работник хороший, только немножко тронутый, и мы решили, что было лишь делом времени, чтобы он ввязался в какие-нибудь неприятности. Решили, что дождемся выходных, а потом пойдем и поищем его.
Но он вернулся до выходных. Вошел однажды ночью в окно на втором этаже амбара. Я чуть не обмочился. Казалось, что он пришел по облакам. Прежде чем мы придумали, что сказать, он набросился на нас. Выпотрошил большинство ребят, как свиней. Троих, однако, оставил. Может, потому что мы были к нему добрее, не знаю. Решил сделать нас такими же, как он сам. Кто знает, почему. Но, видишь ли, он был слишком глуп, чтобы рассказать нам, что происходит. Наверное, и сам не знал. Но он просто держал нас там ночь за ночью, кормился нами понемногу. И все это время наши мертвые друзья лежали вокруг нас и покрывались мухами.
– Почему вы не убежали, когда поднялось солнце? – Джошуа забыл о своей боли. Он сел, придвинувшись ближе к ленточкам света, склонив голову, чтобы не касаться подбрюшья дома.
– Сукин сын прибил наши ноги к полу сеновала. Обмотал руки колючей проволокой. Он был целеустремлен, в этом ему не откажешь. А из дома никто не пришел. Не нужно было быть гением, чтобы понять, почему. – Вампир умолк, похоже, заблудившись в воспоминаниях. – Ну, в общем, довольно скоро мы поднялись и начали свои новые жизни. Он ушел – Бог знает, куда. И двое других – тоже. Никогда больше их не видел.
Джошуа осмыслил все это, чувствуя, как в нем снова просыпается дрожь.
– Я беспокоюсь за свою семью, – сказал он. – Беспокоюсь, что они не поймут.
– Ты не будешь настолько сентиментальным после.
Это было невозможно воспринять. Он решил, что ему нужно немного поспать. Дать жару уняться, а потом обдумать все на свежую голову.
– Я пойду прилягу, – сказал Джошуа, повернувшись к лазу. Свет снаружи был, словно бурлящий котел, но одной мысли о собственной кровати оказалось достаточно, чтобы он смог вытолкнуть себя на улицу.
– Подожди! – окликнул его вампир. – Сначала мне нужно поесть.
Джошуа решил проигнорировать его. Он уже выбрался наружу, и у него не было сил возвращаться назад.
– МАЛЬЧИК!
Он замер и оглянулся. Вампир бросился вперед, и его голова попала под солнечный луч. Плоть зашипела, выпустив завиток дыма. Вокруг завитка вспыхнул подобный свечному огонек, и запах испорченного мяса нахлынул на Джошуа волной, будто кто-то разорвал пакет с тухлятиной.
Вампир отполз назад, его слепые глазницы словно плавали в тусклой белой кости.
– Не играй со мной, мальчик.
– Я не играю, – ответил Джошуа. – Я вернусь попозже.
И он выполз под иззубренный солнечный свет.

Он проснулся и обнаружил, что над ним нависает мама. На ней была форма «Красного лобстера» с бейджем и нелепым галстуком. Одной рукой мама касалась его лба, одновременно проверяя температуру и отбрасывая волосы с лица.
– Привет, сынок, – сказала она.
– Мама? – Джошуа отдернул голову из-под ее руки и прошелся ладонью по лицу. Он лежал на диване в гостиной. Свет позднего дня лился в окна. Прошло не больше часа. – А почему ты дома?
– Майки позвонил. Сказал, что ты потерял сознание.
Он заметил брата, сидящего в мягком кресле в другом конце комнаты. Майкл скорбно взирал на него, сложив маленькие ручки на коленях, словно был в церкви.
– Ты белый, как простыня, – сказала мама. – Ты давно себя плохо чувствуешь?
– Не знаю. Только сегодня, наверное.
– Надо отвезти тебя в больницу.
– Нет! – Он попытался сесть. – Нет, со мной все нормально. Просто надо отдохнуть немножко.
Мама выпрямилась, и он увидел, как она борется с этой идеей. Джошуа знал, что ей хочется ехать в больницу не больше, чем ему. У них не было никакой страховки, а она, кроме того, еще и пропускала смену на работе.
– Правда, я в порядке. К тому же, нам придется кучу времени там прождать, а сегодня ведь еще Тайлер придет, да?
Его мать напряглась. Внимательно посмотрела на него, словно пыталась вычислить его мотив. Она сказала:
– Джошуа, ты для меня важнее, чем Тайлер. Ты ведь это понимаешь, правда?
Джошуа отвернулся. Он почувствовал, что краснеет, и не хотел, чтобы она это увидела.
– Я понимаю, – сказал он.
– Я знаю, что он тебе не нравится.
– Не в этом дело, – ответил он, хотя дело, конечно же, было в этом. Тайлер должен быть здесь, чтобы Джошуа скормил его вампиру. Он чувствовал, что это должно случиться сегодня ночью. Он не знал, сколько еще сможет протянуть в таком состоянии.
Майкл подал голос – осторожный, но полный надежды:
– Это все равно не важно, потому что папочка вернется.
Мама вздохнула и повернулась к нему. Джошуа увидел, как все прожитые годы проступили на ее лице, и ощутил к ней внезапное и неожиданное сочувствие.
– Нет, Майки. Он не вернется.
– Да, мам, вернется, он мне сказал. Он спросил, можно ли.
Ее голос сделался жестче, хотя она явно пыталась это скрыть.
– Он говорил с тобой по телефону? – Она посмотрела на Джошуа, ища подтверждения.
– Не со мной, – сказал Джошуа. Ему пришло в голову, что папа мог звонить, пока он был под домом и разговаривал с вампиром. Он чувствовал одновременно вину за то, что оставил брата разбираться с этим в одиночестве, и ярость оттого, что пропустил звонки.
– В следующий раз, когда он позвонит, скажи, пусть поговорит об этом со мной. – Мама даже не пыталась теперь скрыть свой гнев. – Или вообще не разговаривай с ним. Положи трубку, если снова позвонит. Я его номер заблокирую, сукина сына.
На глаза Майкла навернулись слезы, и он опустил лицо. Его тело содрогалось от попыток удержать чувства в себе. Дикая злость прошла через Джошуа, оживив его, несмотря на жар.
– Заткнись! – прокричал он. – Не говори так о папе! Думаешь, Тайлер лучше? Он на нас даже посмотреть не может! Дебил обосранный!
Мама долго смотрела на него, раненая и ошеломленная. Потом закрыла ладонью рот и подавила всхлип. Потрясенный Майкл бросился к ней перепуганной маленькой ракетой. Он обхватил ее руками и зарылся лицом ей в грудь:
– Все хорошо, мам, все хорошо!
Джошуа отлепился от дивана и пошел по коридору к своей комнате. Его лицо пылало от стыда и злости. Он не знал, что ему делать. Он не знал, что ему чувствовать. Он закрыл за собой дверь, чтобы не слышать, как они друг друга утешают. Бросился на кровать и положил подушку на лицо. Теперь ему были слышны только деревянные скрипы дома, раскачивавшегося над своим фундаментом, и негромкий стук крови в его собственной голове.

Их отец ушел сразу после урагана. Раньше он работал на нефтяных платформах. Запрыгивал в вертолет и исчезал на несколько недель, а на банковском счету появлялись деньги. Потом отец на неделю возвращался домой, и всем им было весело вместе. Иногда он ссорился с мамой, но всегда возвращался в море до того, как это переходило во что-то серьезное.
После урагана работы не стало. Платформы были повреждены, нефтяная промышленность Мексиканского залива терпела убытки. Папа оказался дома, на мели. Без работы нечему было останавливать ссоры. Вскоре он переехал в Калифорнию, сказав, что пошлет за ними, когда найдет себе новое место. Неделю спустя мама рассказала им правду.
Джошуа все еще помнил ночь урагана. Они пережили ее в доме, вчетвером. Казалось, сам Ад сорвался с цепи и шествует по миру прямо за их окном. Но внутри Джошуа чувствовал себя под защитой. Даже когда верхний этаж сорвало под крики металла, штукатурки и дерева, обнажив черное кривящееся небо, он так и не ощутил, что находится в подлинной опасности. Обыденные небеса, привычные ему, превратились во что-то трехмерное и живое.
Он словно наблюдал за тем, как мир надламывается, обнажая свое потаенное сердце.
Отец сидел рядом с ним. Они смотрели на это вместе, в изумлении, ухмыляясь, как пара опьяневших от счастья безумцев.

Джошуа услышал осторожный стук в дверь.
– Я поеду в магазин, – сказала мама. – Куплю тебе что-нибудь от жара. Чего ты хочешь на ужин?
– Я неголодный.
Он дождался, пока ее машина отъедет от дома, прежде чем свесил ноги с кровати и попробовал встать. На ногах он держался, только упираясь рукой в стену. Джошуа не мог поверить, что можно так устать. Тело казалось холодным, он не чувствовал пальцев. Все случится сегодня ночью. Неизбежность этого не внушала ни возбуждения, ни радости, ни страха. Его тело было слишком одеревеневшим, чтобы чувствовать. Джошуа просто хотел, чтобы это произошло, потому что тогда этот мучительный этап завершится.
Он кое-как выбрался из комнаты и прошел по коридору. Вампира нужно было накормить собой еще один раз, и он хотел спуститься вниз до того, как вернется мама.
Проходя мимо двери брата, однако, он встал как вкопанный. С той стороны послышался шепот.
Он открыл дверь и увидел, что младший брат лежит на полу и наполовину заполз под кровать. Тени позднего дня скапливались по углам. Лицо Майкла было маленькой луной в тусклом свете, одно ухо прижато к половицам. Он взволнованно шептал.
– Майкл?
Тело брата содрогнулось от испуга, и он быстро сел, виновато глядя на Джошуа. Тот включил свет.
– Что ты делаешь? – Внутри у него росло что-то холодное.
Майкл пожал плечами.
– Скажи мне!
– Разговариваю с папой.
– Нет.
– Он живет под домом. Он хочет, чтобы мы впустили его обратно. Я боялся, потому что мама могла на меня разозлиться.
– …ох, Майки. – Голос Джошуа задрожал. – Это не папа. Это не папа.
Он обнаружил, что снова движется по коридору, теперь быстрее, разгоряченный новообретенной энергией. Он казался себе пассажиром в собственном теле: испытывал легкое любопытство, наблюдая, как копошится в кухонном ящике, пока не нашел молоток-гвоздодер, который держала там мама; ощущал боязливое предвкушение, когда толчком открыл входную дверь и, спотыкаясь, преодолел ступеньки крыльца в меркнущем свете, не остановившись даже, чтобы собраться с силами, прежде чем уцепиться молотком за ближайшую решетку и оторвать большой ее кусок от стены.
– У нас был договор! – прокричал Джошуа, принимаясь за следующую часть решетки. – Сукин ты сын! У нас был договор! – Он работал быстро, попеременно ломая деревянную решетку на части и отрывая от дома алюминиевые панели. – Ты соврал мне! Соврал! – Гвозди визжали, высвобождаясь из своих гнезд. Солнце висело слишком низко, чтобы вторгнуться в подпол, но завтра вампир в нем уже обитать не сможет.
Он заметил вампира один раз, у самого края дома. Тот молчал, но не отворачивал от Джошуа лица, пока тот работал.
Солнце соскальзывало с небес, истекая светом на землю и в море. Темнота наступала с востока, разбрасывая за собой звезды.
Джошуа заторопился в дом, уронил молоток на пол и рухнул на диван, лишившись последних сил. Ощущение грандиозной потери висело где-то на грани его восприятия. Он отвернулся от чего-то, от какой-то потрясающей возможности. Джошуа знал, что боль придет позже.

Вскоре вернулась мама, и он выпил часть купленного ею лекарства, хотя не ожидал, что оно ему как-то поможет. Неохотно попробовал съесть пиццу, которую она принесла, но аппетита не было. Мама присела на диван рядом с ним, убрала волосы с его лба. Они посмотрели телевизор, и Джошуа то погружался в сон, то выплывал из него. Один раз он выглянул в окно за диваном. Луна чертила на небе мерцающую дугу. Созвездия вращались над ним, а планеты катались по небу. Джошуа почувствовал томление, едва не выдернувшее его из тела.
Он мог видеть на миллиарды миль вокруг.

В какой-то момент мама подняла его с дивана и отвела в постель. Проходя мимо, Джошуа заглянул в комнату Майкла, и увидел, что брат уже спит.
– Ты же знаешь, что я люблю тебя, Джош, – сказала мама у его двери.
Он кивнул:
– Я знаю, мам. Я тебя тоже люблю.
Его тело терзала агония. Он был практически уверен, что умрет, но слишком устал, чтобы бояться.

Его разбудил крик. Тяжелый звук бегущих ног, а следом – треск.
Потом тишина.
Джошуа попытался встать. Он чувствовал, что потерял контроль над телом. Его веки распахнулись. Он увидел, что в дверях стоит брат, и по лицу его струятся слезы.
– О нет, Джош, о нет, о нет…
Он потерял сознание.

На следующее утро Джошуа снова был способен двигаться. Ночью жар спал; простыни были мокры от пота.
Он нашел маму на кухонном столе. Она сбила ногами на пол тарелки и столовые приборы в борьбе, которая явно была недолгой. Голова мамы свисала со стола; ее осушили небрежно. Пол под ней был забрызган кровью. Глаза ее были открытыми и остекленевшими.
Брат висел головой вниз в гостиной, его ноги привязали ремнем к потолочному вентилятору, который частично соскочил с креплений. Майкла тоже выпили. Он все еще был одет в пижаму. На полу, в нескольких футах от него, там, куда она упорхнула, покоилась приветственная открытка, которую он сделал для отца.
Фанера, закрывавшая лестничный колодец, была оторвана. Вампир стоял на верхней ступеньке, всматриваясь в темно-синее небо раннего утра. Джошуа остановился у подножия лестницы, глядя на него. Обожженная кожа вампира покрылась прозрачным слоем гноя и лимфатической жидкости – его тело начало исцеляться. Белая масса заполняла его глазницы, как паучьи яйца. Пучки черных волос покрывали оголенную голову.
– Я ждал тебя, – сказал вампир.
У Джошуа задрожала нижняя губы. Он попытался что-то сказать, но голос отказывался подчиняться ему.
Вампир протянул ему руку:
– Поднимайся сюда. Солнце почти взошло.
Почти вопреки своей воле он поднялся по ступенькам на свежий воздух. Вампир обхватил пальцами его затылок и привлек к себе. Его губы коснулись шеи Джошуа. Он дотронулся до его кожи языком.
– Спасибо за твою семью, – сказал вампир.
– …нет…
Он вонзил клыки в шею Джошуа и отпил из него еще один раз. Восхитительное тепло охватило тело мальчика, и он почувствовал, как его бережно опускают на лестничную площадку.
– Бояться – нормально, – сказал вампир.
Джошуа уронил голову набок; он смотрел туда, где раньше был второй этаж. Вот его старая комната. А там была комната Майкла. А здесь спали родители. Теперь все это находилось под открытым небом.
– Теперь это мой дом, – проговорил вампир, стоя над ним и оглядывая землю вокруг. – По крайней мере, еще на несколько дней. – Он посмотрел на Джошуа своими бледными новыми глазами. – Я был бы очень благодарен, если бы ты держался подальше.
Вампир спустился по лестнице.
Через несколько минут показалось солнце, сначала розовым пятном, потом светлой царапиной на краю мира. Джошуа почувствовал, как в нем снова нарастает жар: яростный, очистительный огонь, зародившийся в животе и стремительно распространившийся во все стороны. Он чуял запах собственной жарящейся плоти, видел, как из него начинает струиться уползающий ввысь дым.
А потом день накрыл небеса своей тяжелой крышкой. Земля раскалилась от жара, как наковальня, и солнечный молот выколотил все цвета из окружающего мира.

Озерные чудовища Северной Америки

Грейди и Сара выбрались из лесного домика упакованными в тяжелые куртки, сжимая пылавшие жаром, как темные маленькие солнца, кружки с кофе. За широко раскинувшимся Типтонским озером вырывался из утренней туманной завесы Голубой хребет; поросшие деревьями спины гор напоминали лес шипов на спине какого-нибудь величественного кракена, рассекающего море. Они спустились по ступенькам с крыльца на некошеную траву и направились вниз, к озеру и маленькой тропинке, которая через пару сотен футов привела их к телу странного существа, что выбросилось на берег и умерло там.
На ходу они почти не разговаривали. Грейди всего три дня как вышел из тюрьмы, где просидел шесть лет, и с трудом узнавал свою тринадцатилетнюю дочь в грустноглазом циничном создании, шагавшем рядом. С тех пор, как они виделись в последний раз, с ней произошла какая-то непостижимая трансформация. Она покрасила волосы в черный; ее лицо покрылось странными серебряными украшениями: одно кольцо в левой брови, целый ряд – вдоль изгиба усыпанной драгоценностями раковины уха. И хуже всего – в языке у нее была штанга.
– Блин, оно реально воняет, – сказал он. Сара обнаружила чудовище прошлым вечером и жаждала показать ему. Ранний морозец несколько сдерживал запах, но тот начинал подползать к домику.
– Подожди, пока увидишь его, папа, оно потрясающее.
Сара не приходила навестить его три последних тюремных года. Поначалу Грейди сам на этом настаивал, а она приняла это в штыки: он рассказал о своем решении, когда Сара с матерью пришли его повидать, и дочь устроила такую жуткую истерику, что охране пришлось прервать свидание. Его доводы, думал Грейди, были одновременно предсказуемы и оправданны: ему не хотелось, чтобы его маленькая девочка видела отца в такой среде – медленно превращающимся в меньшее, худшее, побежденное подобие себя. Но правда состояла попросту в том, что ему было стыдно, и, удерживая Сару подальше от себя, он спасался от того унижения, которое чувствовал в ее присутствии. Не прошло и года, однако, как его решимость пошатнулась, и Грейди попросил жену снова приходить вместе с дочерью. Но Сара так и не пришла.
Они обогнули густую сосновую рощу, и домик скрылся из вида. Глядя отсюда, легко было вообразить себя отрезанным от цивилизации и всех сопутствующих ей правил. С озера задувал холодный ветер. Грейди спрятал подбородок в куртку и закрыл глаза, вдыхая запах сосен, легкую влажную вонь ила, аромат настоящего кофе. Он так давно не чуял ничего, кроме пота, мочи и дезинфицирующих средств, что теперь ему казалось, будто он гуляет у подножия рая.
– Не знаю, что ты собираешься с ним делать, – заговорила Сара, выходя вперед. Она прижимала кружку сваренного им кофе к груди, словно баюкала котенка. – Оно слишком большое, чтобы его сдвинуть.
– Не пойму, пока не увижу, – ответил он.
– Я же просто говорю, – обиженно сказала Сара.
Грейди немедленно почувствовал раздражение.
– Я не это имел в виду. – Иисусе, справляться с ее настроениями было как работать с нитроглицерином. Разве она не должна быть крутой, со всем-то этим дерьмом на лице? Старая злость – иррациональная и пьянящая своей сладостью – зашевелилась в нем. – Так кто этот парень, о котором мне мама говорила? Как его… Трейси?
– Трэвис, – поправила она глухо.
– О. Трэ-эвис.
Сара ничего не ответила, только набрала ход. Она защищалась, что его только провоцировало. Грейди хотел, чтобы она отбивалась.
– В каком он классе?
Снова ничего.
– Он вообще в школу ходит?
– Да, – сказала она, но Грейди едва ее услышал.
– Только бы он был не из долбаных старших классов.
Сара повернулась к нему; он с некоторым разочарованием отметил, что в глазах у нее стояли слезы.
– Я знаю, что мама тебе уже все о нем рассказала! Зачем ты это делаешь?
– Гос-споди, чего ты ревешь-то? Не важно, что там мама говорила, я хочу от тебя это услышать.
– Он в девятом классе, ясно? Ты радоваться должен, что я встречаюсь с парнем постарше – он не полудурок недоразвитый, как мальчишки из моей школы!
Грейди просто стоял на месте, пытаясь решить, что ему чувствовать. Он ощутил, как на него нисходит спокойствие, обратно пропорциональное огорчению Сары. Он изучал ее. Она правда, что ли, верит в то, что говорит? Неужели она так поглупела в его отсутствие?
– Что ж. Наверное, я должен быть за это благодарен. Познакомят ли меня с этим Трэвисом, когда мы вернемся в Уинстон-Сейлем?
Она отвернулась и пошла дальше.
Проплетясь немного в натянутом молчании, они миновали небольшой изгиб тропы и увидели чудовище. Размером с небольшой микроавтобус, оно все еще частично было погружено в озеро, как будто рванулось на землю и издохло от натуги. Грейди постепенно остановился, не заметив этого, и Сара пошла дальше без него, приблизившись к огромной туше так беззаботно, как будто подходила к валуну или выброшенному на берег судну.
– Господи, Сара, не трогай это.
Она проигнорировала его и прижала кончики пальцев к шкуре чудовища.
– Чего ты боишься? Оно мертвое.
Грейди с трудом воспринимал его очертания. Чудовище выглядело как большое гноящееся сердце. Оно казалось смешением форм, словно давление атмосферы лишило его изначальной: Грейди сильно подозревал, что под водой оно развернулось бы в нечто соразмерное, пусть, возможно, и не менее странное. Кожа, блестевшая росой и нездорового вида выделениями, была темно-зеленой, почти черной. В складках плоти над илом виднелся глаз: размером с блюдо, затуманенный, затмленный третьим веком, накрывавшим его, подобно белому, как кость, лунному серпу. Разрез длиной в пару футов частично скрывался в грязи; это могла быть пасть или рана, убившая чудовище. Запах струился от него как газ, конфетно-сладкий.
Грейди почувствовал, как взбрыкнул его желудок.
– Что… что это?
– Не знаю, – ответила Сара. – Динозавр или что-то типа того.
– Не говори фигни.
Она умолкла, неспешно расхаживая рядом с тварью.
– Нам надо, э… надо от него избавиться. Столкнуть обратно, что ли. – Мысль о том, как ночью этот запах будет заплывать в окна домика, распалила в нем иррациональный гнев. Несправедливо, что эта штука испортит его освобождение.
– Не получится. Я уже пробовала.
– Ага, ясно. Может, я попробую еще разок. – Он с большой неохотой положил руки на тушу и сделал пробный толчок, чтобы оценить ее вес. Плоть немного подалась, и Грейди почувствовал, как его ладони проваливаются. Он выдернул их, издав пронзительно-высокий звук, в котором не узнал своего голоса. Руки покрылись липкой пленкой, как будто он ухватился за истекающее смолой дерево. Тошнота нарастала; земля вскинулась ему навстречу, и Грейди вырвало в грязь.
– Боже мой. Папа?
Его желудок продолжал сокращаться, пока не стало казаться, что кишки выползают через глотку. Он почуял на земле перед собой запах кофе и отполз подальше.
– О господи, о господи.
Сара потянула его за плечи.
– Папа? Ты в порядке?
Грейди смог принять сидячее положение, с силой вытирая ладони о штаны, пытаясь избавиться от липкой дряни. Ему казалось, что любое перемещение запустит очередной спазм, поэтому какое-то время он сидел на месте, приходя в себя. Он слышал голос дочери. Тот, казалось, шел из невообразимой дали. Грейди подполз к воде и окунул туда руки, безуспешно пытаясь соскрести вещество с ладоней.
Тварь нужно было уничтожить. Возможно, если он порубит ее на части, получится столкнуть их обратно в озеро. Они жили в домике тестя; должен же он держать там бензопилу или топор для заготовки дров.
В конце концов Грейди ухватился за руку Сары и встал на ноги. Его кружка валялась рядом с чудовищем, забрызганная илом. Грейди решил там ее и оставить.
– Пойдем, – сказал он. И пошел обратно по тропинке, не задерживаясь чтобы взглянуть, идет ли дочь следом. Он продолжал тереть руки о бедра, но начинал сомневаться, что эта гадость сойдет.

Ко времени их возвращения Тина уже проснулась. Она опиралась на ограждение крыльца, одной рукой придерживая халат у шеи, а второй сжимая сигарету. Веки у нее были опухшими, волосы – встрепанными после сна, а похмелье – тяжелым, как накидка из цепей. Она стояла там, словно обещание жизни, и при виде ее в Грейди шевельнулось что-то благодарное и нежное. Он призвал улыбку из какой-то сохранившей волю части себя и поднял руку в приветствии.
– Выглядишь как говно, – беззлобно сообщила Тина.
Грейди оглядел себя.
– Я упал.
– Так что, ты его видел?
– О да, я его видел.
– Мам, его вырвало!
Он закрыл глаза.
– Сара…
– Тебя вырвало, милый?
– Я просто… ладно, да, меня вырвало. Оно охренеть какое мерзкое.
Они поднялись по ступенькам и присоединились к ней на крыльце. Тина отряхнула его штаны одной рукой, зажав сигарету в зубах.
– Сара, принеси из ванной полотенце. Нельзя в таком виде в дом заходить.
– У меня все руки в этой фигне, – сказал Грейди.
– Какой?
– Не знаю, в каком-то непонятном липком дерьме с этой… этой твари. Думаю, у меня из-за этого была реакция или что-то вроде.
– Надо тебя к доктору отвезти, пап, – сказала Сара.
– Не мели ерунды. У меня просто голова закружилась.
– Папа, тебя…
– Сара, черт побери!
Она отступила от него, как будто ее ударили. Тина, не глядя, сделала ей знак рукой, все еще отряхивая штаны мужа.
– Сара… солнышко… полотенце. Пожалуйста.
Сара неслышно подвигала губами, потом сказала: «Ладно», – и зашла внутрь. Грейди смотрел ей вслед, борясь со вспышкой гнева.
– Да что с тобой такое? – спросила Тина, оставив попытки отчистить его штаны.
– Со мной ? Это шутка такая?
– Тебя не было шесть лет, Грейди. Дай ей шанс.
– Только это она решила со мной не видеться последние три. Я не просил ее держаться от меня подальше. Не до самого конца. И вообще, вот что ты, оказывается, делаешь? Шанс ей даешь? Поэтому у нее кольца на роже и эта херня в языке?
Он увидел, как где-то внутри у нее закрывается дверь.
– Грейди…
– Что. «Грейди», а дальше что.
– Просто… не надо, хорошо?
– Нет, я хочу это услышать. Что «Грейди». «Грейди, я облажалась»? «Грейди, наша дочь – ходячая автокатастрофа, и это потому, что я все время ходила бухой и мне было начхать»?
Тина не смотрела на него. Она курила сигарету, и устремляла взгляд ему за спину: на озеро, на горы, на какое-то невидимое ему далекое место.
– А как насчет «Грейди, я так много трахалась с Митчем, пока ты сидел в тюрьме, что позабыла, как быть женой и матерью?»
Она покачала головой; движение было едва различимо.
– Черт возьми, какой же ты злой, – сказала она. – Я, честно говоря, надеялась, что ты изменишься.
Он наклонился поближе и проговорил ей прямо в ухо:
– Не, в жопу. Я похож на себя как никогда прежде.

Грейди принял душ – обнаружив, что субстанция на его руках, похоже, не поддается мылу, – а девочки разошлись по комнатам, баюкая свои обиды, бросив его в гостиной. Он снова пил кофе и переключал каналы на телевизоре. Примерно так же Грейди проводил часы отдыха в тюрьме и ощутил невероятную жалость к себе, когда это осознал. Проклятые злобные сучки, подумал он. Я всего несколько дней как вернулся, а они уже нос от меня воротят. Это неуважение. Грейди знал, как справляться с неуважением в тюрьме; на воле оно, казалось, лишало его мужества.
Он понимал, что ему стоит воспользоваться этим временем чтобы дойти до монстра и начать его разделывать. Он только пожалеет, если позволит твари оставаться здесь дольше. Но работа предстояла выматывающая и выворачивающая наизнанку, и от одной мысли о ней тело Грейди обмякало на диване. И вообще, это было нечестно. Предполагалось, что эти две недели в домике будут посвящены ему, будут праздничными. Он не был обязан забираться по пояс в кишки сраного чудища.
Так что вместо этого он продолжил смотреть телевизор. Включил канал VH1 и с удовлетворением отметил, что хит-парад ста лучших песен восьмидесятых, который он начинал смотреть в тюрьме, еще показывают. Он помог Грейди скоротать день. Время от времени Тина, все еще одетая в халат, выходила из их спальни и молча проплывала мимо него в кухню; он слышал звон льда в ее стакане и гул холодильника, из которого доставали водку. Когда жена возвращалась назад, он принципиально не смотрел на нее, и предполагал, что Тина делает так же – по крайней мере, она ему ничего не говорила. Впрочем, это было не страшно; он уже доказал, что может сосуществовать с враждебными говнюками. Ничего нового она в его жизнь не привнесла.
Оставленное в одиночестве, однако, его чувство собственного превосходства рассеялось, и Грейди принялся анализировать свое поведение. Эти женщины были ему маяками, пока он сидел в тюрьме, и всего через несколько дней после возвращения он заставил их прятаться от себя. Грейди помнил, что такое бывало и раньше, но теперь ситуация казалась хуже.
Он подумал: что со мной не так? Почему я всегда все просираю?
В конце концов Сара вышла из своей комнаты. Она была одета по-уличному и держала под мышкой большой блокнот. Она прошагала через гостиную целеустремленно, не говоря ни слова. Вся в мать, подумал Грейди.
– Куда ты идешь?
Она остановилась спиной к нему почти у самой двери и подняла лицо к потолку, словно взмолилась богу.
– Наружу, – ответила Сара.
– Это я вижу. А куда?
Она чуть повернулась, наконец-то взглянув на него.
– Какая разница?
Грейди стиснул зубы. Поднялся быстрым, плавным движением; это было внезапное и агрессивное действие, призванное внушать страх, всплывший из памяти элемент языка насилия, который он изучал годами.
– А такая, что я твой отец, – сказал он. – Не смей об этом забывать.
Она сделала ошеломленный шаг назад; Грейди ощутил вспышку удовлетворения и немедленно ужаснулся самому себе. Он снова сел, хмурясь.
– Я хочу нарисовать чудовище, – сказала Сара нарочито спокойным голосом.
– Ты… зачем это тебе? – Вся злость улетучилась из него. Теперь Грейди пытался говорить с дочерью рассудительно, как, по его мнению, делал бы обычный отец.
Она пожала плечами. Уставилась в пол перед собой – точь-в-точь наказанный ребенок.
– Сара, посмотри на меня.
Никакой реакции.
Он подпустил в голос стали, не желая, чтобы Сара снова его обозлила.
– Я сказал, посмотри на меня.
Она посмотрела.
– Тебе не надо туда ходить, – сказал Грейди.
Сара кивнула. Попыталась что-то ответить, не смогла и попыталась снова:
– Хорошо.
Но когда она развернулась и направилась обратно в комнату – лицо ее было как измятый, небрежный портрет поражения, – его решимость увяла окончательно. Он не ожидал, что Сара так быстро сдастся, и испытал внезапное желание показать ей, что может быть щедрым, и добрым.
– Знаешь что? Иди.
Сара снова остановилась.
– Что?
– Просто иди. Делай что хочешь.
Сара, казалось, обдумала это, потом сказала: «Хорошо», – и вновь направилась к двери. Вышла, тихо закрыв ее за собой.
Она такая слабая, подумал он. Как так вышло?

Несмотря на то, что она провела здесь всего три дня, в комнате Сары царил бардак. Ее чемодан был открыт, одежда кренящейся стопкой сложена на кровати, а уже ношеная – разбросана по полу. Он зашел в маленькую ванную и заглянул в шкафчик для лекарств, оказавшийся пустым, и в мусорную корзину, где обнаружил затушенные сигареты. Они были выкурены лишь наполовину, что, как подумал Грейди, давало небольшое облегчение. Он предполагал, что Сара приучает себя получать от них удовольствие. Возможно, еще не поздно с этим покончить. Он тщетно потратил время у раковины, пытаясь отмыть руки.
Вернувшись в спальню, Грейди выдвинул ящички письменного стола, думая, что может найти ее дневник. Он воодушевился, увидев в одном из них блокнот со спиралью, но, открыв его, нашел лишь списки домашних дел и черновик письма о надвигающемся отпуске, обращенного к какой-то Тамаре – это был блокнот его тещи, а это значило, что ему не меньше восьми лет. Грейди заглянул под матрас; посмотрел под одеждой в чемодане. В широком застегнутом на молнию кармане на крышке чемодана он отыскал большие листы бумаги, покрытые карандашными набросками.
Это были изображения голого мальчика-подростка. Ее парня, предположил Грейди. Небезызвестного Трэвиса. Он осторожно сел на кровать Сары и просмотрел их, размеренно дыша, сосредоточившись на том, чтобы не дрожали руки. Он пытался урезонить себя: изображения не были непристойными – он полагал, что это классические позы. Он даже осознавал – смутно, что рисунки хороши. Здесь поработал талант. Но в первую очередь Грейди чувствовал нарастающий жар, кровавый прилив ярости. Капля пота сорвалась с его лба и плюхнулась на набросок, уничтожив плечо мальчишки, точно пуля.
Что ж. Теперь ничего не скроешь.
Он разорвал рисунки пополам, перевернул и разорвал еще раз. Возвратил четвертованные бумажки в карман чемодана и решил, что она никогда, никогда больше не увидится с этим хищным мелким засранцем. Он об этом позаботится.
Грейди покинул комнату дочери и снова расположился перед телевизором. Он не мог решить, что будет делать. Дождется ее и спокойно переговорит. Наорет на нее и внушит ей страх Божий. Зайдет во вторую спальню и будет лупить Тину до тех пор, пока у нее кровь из ушей не пойдет. Забудет обо всем и не скажет ни слова. Выйдет на улицу, возьмет проклятый топор, или бензопилу, или то, что сможет найти, отправится к озеру и станет рубить эту разлагающуюся груду мусора, пока его руки не откажутся подниматься от боли, пока воздух не заполнится кровью, пока его легкие, и сердце, и рот не заполнятся кровью.
Вместо этого Грейди продолжил смотреть телевизор. И спустя какое-то время даже начал замечать, что там происходит. Он заставлял себя сосредоточиться на той чепухе, что ему показывали, заставлял себя вслушиваться в рекламу и обдумывать те блестящие пластмассовые предложения, которые ему делали. Этот прием он выработал в тюрьме – своего рода медитация, чтобы не позволять себе действовать необдуманно; чтобы не ввязываться в неприятности с охраной. Чаще всего это срабатывало.
Он не пойдет к озеру. Он не пойдет в комнату, где Тина уверенно вгоняет себя в забытье. Он будет сидеть и сохранять спокойствие. Это просто.
Грейди прошел на кухню и достал из кладовки бутылку водки. Ту, что в холодильнике, он оставил для Тины; в отличие от нее, ему нравилось чувствовать жар.

Прошла пара часов. Сара не возвращалась. Он прикончил половину бутылки. Одно телешоу сменилось другим, потом третьим, а его мысли блуждали, пока не набрели на Митча. Тина рассказала ему о Митче еще в тюрьме. Они начали встречаться, когда Грейди не было уже года четыре, много позже того, как Сара перестала его навещать. Он принял эту весть стоически – и гордился собой за это даже теперь. Он, конечно, обрушил чудовищные побои на какого-то мужика чуть позже в тот день, но не тронул никого, кто на то не напрашивался. В целом Грейди считал, что справился с этим исключительно хорошо. И – добрые вести – Митча послали лесом где-то полгода спустя.
Грейди сказал себе, что может с этим жить, и смог.
Но это его грызло. Немножечко.
Казалось, сейчас было вполне подходящее время, чтобы обсудить с женой его чувства по этому поводу. Поговорить с ней по душам. Может, это поможет хоть немного починить поломанные отношения. Грейди поднял себя с дивана и мысленно проложил маршрут к спальне. Уперся ладонью в стену, чтобы выпрямиться; пол пытался сбить его с ног. Грейди ему покажет. Он сделал несколько неверных шагов и остановился, вытянув руку для равновесия. Когда ему показалось, что угроза миновала, он сделал еще несколько шагов и достиг дальней стены. В ней было окно, и Грейди раскрыл его, чтобы глотнуть немного свежего воздуха. Солнце закатывалось, маленькие лужицы ночи скапливались под деревьями. Он почуял в воздухе что-то сладковатое и вдохнул глубоко и благодарно, прежде чем понял, что это, должно быть, гниющая туша чудовища. Потрясенный, он отстранился от окна и отправился в спальню.
Тина не спала, она лежала на спине и глядела в потолок. У ее ног валялся открытый фотоальбом: часть фотографий была извлечена и раскидана по простыне. Когда Грейди вошел, она повернула голову, чтобы взглянуть на него, и вяло махнула рукой в его сторону.
– Привет, милый, – сказала она.
– Привет.
Он тяжело уселся на кровать. В комнате была почти полная темнота, бледный желтый свет просачивался только через занавески. Грейди поднял одну из валявшихся фотографий: на ней отец Тины стоял у озера, держа в руках большую рыбину.
– Какого черта ты тут разглядываешь?
Тина выдернула фотографию у него из рук и бросила на пол, потешаясь над ним.
– «Какого черта ты тут разглядываешь?» – сказала она, перекатившись к нему на ноги.
– Не надо так делать.
– «Не надо так делать».
Он засмеялся вопреки себе, сгреб ее волосы в горсть и легонько дернул.
– Ты больше не злишься? – спросила она, пока ее пальцы работали над пуговицей его штанов.
– Заткнись, сучка, – ответил Грейди, но ласково, и она отреагировала, словно он только что прочитал ей стихи, – сбросила халат, залезла и опустилась на Грейди так, что ему показалось, будто он погружается в теплое море. Он закрыл глаза и выдохнул, чувствуя, как ощущение доходит до кончиков пальцев.
Они двигались грубо, торопливо, вдыхая мускусный аромат друг друга, вдыхая также и запахи сосен, и озера, и мертвой твари – последний становился все сильнее, пока не затмил другие, пока не заполнил ноздри Грейди, его голову, его тело, пока не стало казаться, что не существует ничего кроме вони и той ужасной штуки, что ее производила; пока не стало казаться, что это он был ее источником, первопричиной всей земной грязи; а когда Грейди излился в Тину, ему на ужасное мгновение показалось, что он каким-то образом оплодотворил чудовище возможностью новой жизни.
Тина скатилась с него, сказав что-то, что он не расслышал. Грейди накрыл лицо рукой, начал дышать через нос. Тина положила голову ему на грудь, и он зарылся в ее волосы носом, заполняя его чем-то узнаваемым и приятным. Они лежали вместе долгое время, сплетя конечности в неподвижный узел, и блестели, как мрамор, в уходящем свете.
– Почему ты не дождалась меня? – спросил Грейди тихо.
Тина напряглась. Какое-то время он не слышал ничего, кроме ее дыхания и скрипа деревьев, колеблемых ветром снаружи. Тина прошлась пальцами по волосам на его груди.
– Пожалуйста, не спрашивай об этом, – попросила она.
Он молчал, ожидая ее слов.
– Я не знаю, почему так вышло. Я многого не знаю о том времени. Но я просто не хочу никогда об этом говорить. Я жалею, что это сделала.
– Ладно, – ответил он. Этого не хватало. Но он был пьян ровно настолько, чтобы понять, что не хватит никакого объяснения. Ему придется решить, может он с этим жить или нет. Прямо сейчас сделать это было невозможно. Так что он лежал вместе с ней и чувствовал вес ее тела на своем. Закрыв глаза, Грейди представил себя глубоко под водой, частью какой-то разрушенной постройки из осколков серого камня, похожей на ряд обломанных зубов.
– Надо сделать ужин, – сказала Тина. – Сара, наверное, голодная.
Ее имя взорвалось у него внутри, как глубинная бомба. Он резко сел, не обращая внимания на головокружение.
– Сара, – сказал он. – Она ушла на улицу.
– Что?
– К этой твари. Она пошла к этой твари.
Тина казалась сбитой с толку.
– Когда?
– Несколько часов назад. – Он рывком спустил ноги с кровати. – Черт возьми. Я был пьян!
– Грейди, успокойся. Я уверена, что с ней все в порядке.
Грейди промчался через гостиную, его сердце вырывалось из груди, а в голове хрипло каркал казавшийся невероятным страх. Он распахнул дверь в спальню дочери.
Она была там, освещенная ломтиком падавшего из гостиной света, лежала на животе, ногами в изголовье кровати. Руки она положила под себя, чтобы согреться. Чемодан был раскрыт, рисунки, которые Грейди уничтожил, валялись на полу рядом с ним.
– Сара? – прошептал он и зашел внутрь. Положил руку ей на спину, почувствовал тепло, отдаваемое ее телом, почувствовал, как она вдыхает и выдыхает. Осторожно обошел кровать и посмотрел на ее лицо. Веки Сары были закрыты и слиплись от слез; губы едва заметно разошлись. Одеяло под ними потемнело от маленькой лужицы слюны. На серьгах играл свет из гостиной.
Грейди погладил ее волосы, убрал их со лба и заправил за ухо. С ней могло случиться что угодно, подумал он. Пока я напивался до одурения в гостиной, с ней могло случиться что угодно.
Из соседней комнаты послышался голос Тины:
– Грейди? Она в порядке?
Господи. Я такой же, как она. Такое же дерьмо. Он подошел к двери и высунул голову наружу:
– Да. Она спит.
Тина улыбнулась ему и покачала головой:
– Говорила же, – сказала она.
– Ага.
Он вернулся в комнату. Снял с Сары ботинки и носки, стянул куртку с ее плеч. После долгого и осторожного маневрирования смог развернуть ее и укрыть одеялом, не разбудив. Нагнулся, чтобы поцеловать ее, и ощутил, что от него несет водкой. Презрение к себе ударило его, как шар для сноса зданий. Грейди бросился в ванную дочери и едва успел добраться туда, прежде чем проблеваться в унитаз, сжимая чашу обеими руками, вяло нащупывая опору одной ногой. Он целый день только и делал, что пил кофе и водку, поэтому извергать было особенно нечего.
Почувствовав, что снова может двигаться, Грейди спустил воду и вернулся в спальню. Наклонился и подобрал разорванные рисунки, чтобы выбросить. Под ними он обнаружил новые – те, над которыми она работала весь день.
Сперва он не понял, что это. Она использовала цветные карандаши, и поначалу Грейди подумал, что смотрит на дом, построенный из радуг. Присмотревшись, однако, он догадался, что Сара нарисовала мертвое чудовище: как калейдоскоп, как приземлившееся солнце. Его мысли кружились вихрем. Он уронил рисунок на пол и снова увидел чудовище: крупнее, чем в реальности, пасть – зияющие арки готического собора, глаза – витражи, воспламененные лучами света. Был и еще один рисунок, и еще, и каждый изображал тварь как что-то прекрасное, теплое и яркое.
Почему она не понимает? Почему вечно романтизирует мерзость? Ему не хватало дыхания. Он потер виски, его тело сотрясали волны гнева. Видимо, она просто тупая. Уже слишком поздно. Может, это из-за него она такая двинутая, а может, из-за Тины, но ущерб все равно нанесен. Сару придется защищать всю ее чертову жизнь.
Что ж, можно начать прямо сейчас, подумал он. Тина была в гостиной, когда он вышел туда, набрасывая куртку.
– Ты куда?
– Сарай заперт?
– Что?
– Сарай, сука, заперт? 
– Я, нет, я…
– Хорошо. Сиди здесь.
Когда он открыл дверь, холод врезался в него, как грузовик. После захода солнца температура резко упала. Он остановился, чтобы перевести дыхание, потом спрыгнул с лестницы и пошел за дом, к сараю. Распахнул дверь и включил свет. Внутри оказалась темная, заросшая паутиной гробница для дров и садовых инструментов, лежавших смирно, как мертвые египетские фараоны. Бензопилы видно не было, но он нашел топор, прислоненный к стене за ржавеющей газонокосилкой. Грейди осторожно преодолел завесу из паутины, опасаясь пауков, и ухватился за рукоять. Поднял топор, за которым тянулись пыль и призрачные знамена.

С утра чудовище успело измениться. Прежде всего оно светилось, пусть и бледным, фосфоресцирующим светом – продуктом каких-то странных грибков или бактерий, безумствовавших в его внутренностях. Тварь выглядела словно какой-то гадостный ночник-переросток. Разрез, бывший то ли пастью, то ли раной, принес плоды: странная и яркая флора выплескивалась из него, как фрукты из рога изобилия; бледные стебли с наростами, раскинутыми в разные стороны подобно рукам, – дюжина растительных христов. Здесь кишела жизнь: маленькие покрытые хитином существа деловито сновали туда и сюда, занимаясь своими никчемными делами в тоннелях и проходах туши, проделанных природой или их собственной безжалостной работой; облако насекомых, пьяных от того запаха, что собрал их здесь, попеременно укрывало труп и поднималось с него изящным пологом, напоминая колеблемую ветром пшеницу.
Грейди поднял топор и сделал несколько неуверенных шагов вперед.
Что-то пошевелилось рядом с ним: енот, отпрянувший от лакомства и ломанувшийся в подлесок. Плоть вокруг того места, где он ел, отвалилась, и еще больше света вылилось в лес: сотни мелких насекомых, чьи спины были покрыты сияющими жидкостями этого мертвого чудовища, обращались вокруг раны точно кипящие солнца.
Топор был тяжелым, и Грейди позволил ему упасть. Он не мог осознать того, что видел. Необходимо было в этом разобраться. Он уселся в грязи в нескольких футах от всего этого мерцающего движения и какое-то время просто смотрел на него.
Потом взглянул на свои ладони. Они источали свет.

Остановка в пути

Белтран просыпается и чует аромат пекущегося хлеба. Пахнет как от той большой пекарни на бульваре Мартина Лютера Кинга, мимо которой ему нравилось ходить поутру, до того как взойдет солнце, когда дневной свет был только бледным свечением позади зданий, и запах свежего хлеба струился от мрачной промышленной коробки как обещание абсолютной любви.
Он ворочается на своей койке. Койка и запах сбивают его с толку; тело Белтрана привыкло к потертому сиденью такси с его порванной обивкой и вечным запахом человеческого тела, как будто машина после стольких лет перевозки людей наконец-то впитала некий их основополагающий элемент. Но грубое, шершавое одеяло напоминает ему, что сейчас он в Санкт-Петербурге, в штате Флорида. Далеко от дома. Ищет Лайлу. Кто-то, сидящий на соседней койке, спиной к нему, быстро шепчет себе под нос, раскачиваясь на тощем матрасе и заставляя кровать скрипеть. Вокруг них рядами стоит еще больше коек, на которых спит или пытается спать множество людей.
Окон нет, однако вечер здесь – ощутимое присутствие, заполняющее даже освещенные места.
– Чуешь, друг? – спрашивает Белтран, садясь.
Его сосед замирает, и затихает, и поворачивается к нему лицом. Он моложе Белтрана, у него длинная борода с проседью, а в морщины на лице глубоко въелась грязь.
– Что?
– Хлеб.
Сосед качает головой и снова показывает ему спину.
– Блиии-ииин, – говорит он. – Достали  эти ублюдки шибанутые.
– Они его что, раздавали? Я просто спрашиваю. Есть хочется, понимаешь?
– Всем хочется, сука! Укладывай свою задницу обратно и спи!
Белтран падает обратно на койку, подавленный. Чуть погодя второй мужчина возобновляет свои едва слышные заклинания, свои одержимые раскачивания. Аромат тем временем становится все сильнее, перебивая запах пота и мочи, которым пропитана ночлежка для бездомных. Вздохнув, Белтран складывает руки на груди и обнаруживает, что одеяло мокро и холодно.
– Что?..
Стянув его, Белтран видит большое влажное пятно у себя на рубашке. Он задирает рубашку до плеч и открывает огромную квадратную дыру в центре груди. Оттуда сквозняком задувает запах хлеба. Края ровные и чистые, совсем не как у раны. Белтран осторожно касается их пальцами: те становятся мокрыми, а когда он поднимает их к носу, то чует зловонный тинистый запах реки. Белтран кладет руку поверх отверстия и чувствует, как о ладонь плещет вода. Просунув пальцы внутрь, он натыкается на острые металлические углы и скользкий камень.
Белтран срывается с постели и, спотыкаясь, бросается к двери в туалет, оставляя за собой кильватерный след из возмущенных криков и сдвинутых коек. Он проталкивается в дверь и направляется прямиком к зеркалам над рядом грязных раковин. Задирает рубашку.
Дыра в нем сквозная. Свет газовых фонарей размыт дождем. Вода глубокими ручьями бежит по улице и выплескивается ему на кожу. Новый Орлеан проткнул его сердце своим пальцем.
– О, нет, – говорит Белтран тихо и поднимает взгляд на собственное лицо. Его лицо – широкая улица, замусоренная, с мертвым фонарем и крысами, бегущими вдоль стен. Брызги дождя затуманивают воздух перед ним, испещряют собой зеркало.
Он знает эту улицу. Он ходил по ней множество раз в своей жизни, и, придвинувшись к зеркалу, Белтран обнаруживает, что идет по ней и сейчас, возвратившись в родной город, а туалет и незнакомая ночлежка остались в прошлом и исчезли. Он сворачивает направо, в переулок. Где-то по левую руку от него – окруженное стеной кладбище, которому наземные склепы придают вид города мертвых; а за ним будут жилые комплексы, где некоторые даже летом увешивают балконы рождественскими гирляндами. Белтран идет привычным маршрутом и поворачивает вправо, на Клейборн-авеню. И вот он, старый дружище Крейг, все еще ожидает его.

Крейг прислонялся к стеклянной витрине своего магазинчика, два часа как закрытого; он сжимал в левой руке покрытый жирными пятнами бумажный пакет, его седая голова была опущена, к губам прилипла сигарета. У ног валялось несколько окурков. Округа дремала под пролетом путепровода магистрали I-10: ряд темных витрин уходил вдаль по Клейборн-авеню, однообразие нарушалось лишь огнями бара «Добрые друзья», выплескивавшимися на тротуар. Дорога над ними уже почти затихла, лишь иногда со свистом пролетали случайные вечерние странники, несущиеся через тьму к неведомой цели. Белтран, шестидесятичетырехлетний и бездомный, неспешно подошел к Крейгу. Посмотрел на карман его рубашки, пытаясь разглядеть, достаточно ли там сигарет, чтобы можно было рискнуть и стрельнуть одну.
Крейг смотрел, как он приближается.
– Я чуть домой не ушел, – сказал он резко.
– Ты не бросил бы старика Трана!
– Да хрен тебе не бросил бы. Вот увидишь, в следующий раз меня здесь не будет.
Белтран осторожно подошел поближе к нему, спрятав руки в карманы своего тонкого пальтишка, которое носил всегда, наперекор луизианской жаре.
– Я задержался, – сказал он.
– Что ты сделал? Задержался? У тебя что, дела какие есть, чтобы задерживаться?
Белтран пожал плечами. Он чуял, что укрыто в пакете у Крейга, и желудок потихоньку начинал шевелиться у него внутри.
– Что, у тебя свидание? Какая-нибудь крошка зовет тебя прогуляться вечерком?
– Ну перестань, друг. Не потешайся надо мной.
– А ты не опаздывай! – Крейг прижал пакет к его груди. Белтран взял его, не отрывая взгляда от земли. – Я тебе услугу оказываю. Будешь заставлять меня ждать у моей же чертовой лавки – я просто перестану это делать. Из-за тебя меня пристрелят на хрен.
Белтран стоял и пытался выглядеть пристыженным. Но на самом деле он пришел не сильно позже обычного. Крейг срывался так на нем примерно каждые два месяца, и если Белтран хотел и дальше получать от него еду, значит, нужно было это перетерпеть. Пару лет назад он работал у Крейга – подметал магазинчик, а в сезон извлекал устриц из раковин, – и почему-то Крейг проникся к нему симпатией. Может, это была ветеранская солидарность; может, что-то более личное. Когда у Белтрана снова начались проблемы, Крейг в конце концов был вынужден его уволить, но начал кое-что делать, чтобы он не умер с голоду. Белтран не знал, почему его это заботит, но особенно и не стремился в этом разобраться. Он предполагал, что у Крейга есть причины, и касаются они только его самого. Иногда эти причины заставляли его грубить. Ничего страшного в этом не было.
Белтран раскрыл пакет и выкопал оттуда несколько жареных креветок. Они были остывшие и размокшие, от их запаха у него чуть не подогнулись ноги, и он закрыл глаза, прожевывая первую порцию.
– Ты где ночуешь, Тран? Мой дружок Рэй говорит, что давненько тебя не видал на Декейтер.
Белтран махнул в сторону окраин, противоположную Декейтер-стрит и Французскому кварталу.
– Мне отдали сломанное такси.
– Кто? Ребята из «Юнайтед»? И так жить лучше, чем в Квартале?
Он кивнул:
– Там, в Квартале, сплошные белые мальчишки со свихнутыми мозгами. У них из морд всякое говно железное торчит. От них воняет, друг.
Крейг покачал головой, прислонился к витрине и раскурил еще одну сигарету.
– О, от них воняет, значит. Вот теперь я все на этом свете слышал.
Белтран указал на сигарету:
– Можно мне тоже?
– Вот уж фиг . Значит, ты теперь спишь в какой-то развалине. Ты серьезно скатился с тех пор, как на меня работал, понимаешь? Приятель, тебе кончать надо с этим дерьмом.
– Я знаю, я знаю.
– Послушай меня, Тран. Ты слушаешь меня?
– Я знаю, что ты скажешь.
– А ты все равно послушай. Я знаю, что ты головой крякнулся. Я это усвоил. Я знаю, что ты частенько ни хрена вспомнить не можешь и что у тебя есть воображаемые дружки, с которыми ты любишь поболтать. Но тебе нужно взять себя в руки, приятель.
Белтран кивнул, чуть улыбнувшись. Опять эта речуга.
– Ага, я знаю.
– Нет, ты не знаешь . Потому что, если б ты знал , ты бы отправился в ветеранский госпиталь, получил бы чертовы таблетки от того, что у тебя там с башкой, и убрался с долбаной улицы. Ты же сдохнешь там, Тран, если продолжишь так херней страдать.
Белтран снова кивнул и повернулся, чтобы уйти.
– Шел бы ты домой, Крейг. А то тебя тут пристрелят.
– И кто теперь  потешается? – спросил Крейг. Он попытался оттолкнуться от витрины, но стекло проросло в его голову. И в плечи тоже.
– Слишком поздно, – сказал он. – Я не могу пойти домой. Я тут навсегда застрял. Зараза!
– Я пойду в белый район, – сообщил Белтран. Стараясь не смотреть на Крейга, он повернулся к нему спиной и зашагал к окраинам.
– Ага, давай, иди, нажрись. Посмотрим, станет ли тебе лучше!
– Я хочу найти малышку Айви, друг. Она всегда там ошивается. На этот раз она от меня не уйдет.
– Я тебя уже не слышу. У меня ушей больше нет.
И это было правдой: витрина поглотила Крейга уже почти целиком, или, может быть, он слился с ней. В любом случае, его тело практически исчезло. Только лицо и маленькие круглые плечи выпирали из витрины; рядом с землей пока еще виднелись голени и ступни. Но по большей части он был теперь всего лишь рисунком на стекле.
Белтран зашагал быстрее, чувствуя, как поднимается холодный ветер. Один раз он оглянулся в поисках фигуры Крейга, но ничего не увидел.
Только пустую витрину, глядевшую на него в ответ.

Белтран стоит перед зеркалом и высматривает движение на своем лице. Требуется огромная концентрация, чтобы не шевелиться: склоны и углы его лица, жесткие седые завитки бороды, растущей на щеках, широкие круглые ноздри – даже веки – недвижны, как утоптанная земля. Кожа под глазами отвисшая и складчатая, морщины глубокие – но все, кажется, на своих местах. Ничто не делает того, чего делать не должно.
Он стоит над одной из раковин в туалете ночлежки. Здесь пять отдельных кабинок, большинство из которых лишились дверей, а напротив них – ряд потрескавшихся серых писсуаров. Секундой позже открывается дверь, и один из волонтеров просовывает внутрь голову. Увидев, что Белтран здесь один, он заходит в туалет и позволяет двери закрыться у себя за спиной. Это грузный мулат, на его шее, словно крохотные жучки, выделяются несколько темных бородавок. За проведенную здесь пару дней Белтран его уже замечал, иногда преклоняющим колени, чтобы помолиться с теми, кто был не против это сделать.
– Вы в порядке? – спрашивает волонтер.
Белтран просто смотрит на него. Он не может придумать ответ, поэтому спустя мгновение вновь поворачивается к зеркалу.
– Вы так быстро сюда бросились, что я подумал, будто что-то случилось. – Волонтер не отходит от двери.
Белтран снова смотрит на него:
– Ты у меня на лице ничего странного не видишь?
Волонтер прищуривается, но ближе не подходит.
– Нет. По-моему, все в порядке. – Когда Белтран ничего не отвечает, он добавляет: – Вы знаете, у нас строгий запрет на наркотики.
– Я не под кайфом. У меня тут такая штука… Я не знаю, я не знаю. – Он поднимает рубашку и поворачивается к волонтеру, который никак не реагирует.
– Видишь? – спрашивает Белтран.
– Улицу? Да, вижу.
Белтран говорит:
– Кажется, я одержим призраком.
Какое-то время волонтер ничего не отвечает. Потом спрашивает:
– Это Новый Орлеан?
Белтран кивает.
– Вы тут, наверное, из-за «Катрины»?
– Ага, верно. Эта сука весь мой мир уничтожила, друг. Никого больше нет.
Волонтер кивает:
– Большинство людей из Нового Орлеана направляются в Батон-Руж или в Хьюстон. Как вас сюда занесло?
– Моя девочка. Моя девочка живет здесь. Я поселюсь у нее.
– Ваша девушка?
– Нет, моя девочка ! Моя дочка!
– Вы здесь уже два дня провели, так ведь? Где же она?
– Она не знала, что я приду. Мне нужно ее найти. – Белтран смотрит на свое отражение. У него сухое лицо. У него сухие волосы. Он поднимает рубашку, чтобы еще раз взглянуть на дыру, но она исчезла; он проводит рукой по старой коричневой коже, по курчавым седым волосам.
Волонтер ненадолго замолкает. Потом задает вопрос:
– Как давно вы в последний раз виделись?
Белтран смотрит вниз, в раковину. Фаянс вокруг сточного отверстия потрескался и покрылся ржавчиной. Из труб доносится далекий булькающий звук, как будто там, в кишках города, обитает что-то живое. Белтрану требуется минута, чтобы вспомнить.
– Двадцать три года, – отвечает он наконец.
Лицо волонтера неподвижно.
– Это долгий срок.
– Она вышла замуж.
– И после этого переехала сюда?
– Мне надо ее найти. Мне надо найти мою маленькую девочку.
Волонтер, кажется, обдумывает это; потом он открывает дверь в жилое помещение.
– Меня зовут Рон Дэвис. Я пастор в баптистской церкви Троицы, она на этой же улице, в нескольких кварталах отсюда. Если вы здесь закончили, почему бы вам не пойти туда со мной. Думаю, я смогу вам помочь.
Белтран смотрит на него:
– Пастор? Нет уж, друг. Я не хочу сегодня вечером о Боге слушать.
– Это не страшно. Вы не обязаны разговаривать о Боге.
– Если я уйду, обратно меня не пустят. Моя койка кому-нибудь другому достанется.
Дэвис качает головой:
– Вам не нужно будет сегодня сюда возвращаться. Вы сможете переночевать в церкви. Если нам повезет, вы вообще никогда больше этого места не увидите. Если нет, я позабочусь, чтобы завтра ночью для вас нашлась постель. – Он улыбается. – Все будет хорошо. У меня есть здесь кое-какое влияние, знаете ли.
Они покидают ночлежку вместе, выходят в густой жар флоридской ночи. Воздух на улице сильно пахнет морем, так сильно, что сердце Белтрана екает от ощущения, что он находится в месте незнакомом и новом. Слева, через несколько кварталов по Центральной авеню, он видит высокие мачты парусников в гавани, собравшиеся, точно березы в роще, бледные и призрачные в темноте. Справа город простирается равниной бетона и света, мягко светящиеся надземные переходы – стальные форшлаги – выгибаются над улицей. Люди, сгорбившись, шагают по тротуарам, спят в маленьких альковах у магазинных дверей. Некоторые поднимают головы, когда двое мужчин выходят из ночлежки. Один дергает за штанину проходящего мимо Белтрана:
– Эй. Ты уходишь? Есть у них свободная кровать?
Дэвис что-то говорит человеку, но Белтран игнорирует обоих. Он надеется, что идти до церкви недолго. Приятное чувство дезориентации, которое он ощущал всего мгновение назад, сменяется тревогой. Здания кажутся слишком безликими, все их фасады – чуждыми. Он глядит в небо – и там, в грозовых облаках, находит что-то привычное.

Наползавшие тучи и холодные порывы ветра, предшествующие грозе, делали прогулку до окраин приятнее. Дождь его не страшил, особенно в летние месяцы, когда грозы в Новом Орлеане были внезапны, сильны и мимолетны. Низкие серые облака скрывали вечернее небо, их массивные животы время от времени освещались огромными беззвучными вспышками молний. Кости Белтрана в такую погоду гудели, словно через них шел ток. Он вышел из темного района Тремэй в драгоценный блеск новоорлеанского Центрального делового района, где огни сияли даже когда здания были пусты. Откуда-то послышался звонок невидимого трамвая, несшегося по свободным от препятствий рельсам, как животное на полном скаку. Белтран зашагал вдоль рельсов, мимо банков и отелей, пока наконец не вышел на широкую улицу Сент-Чарльз-Авеню и не попал в нижний Садовый район. Разделительная полоса – лента травянистой земли, разбивавшая авеню на дороги, которые вели к центру и окраинам, – была здесь достаточно широка, чтобы вместить две трамвайные линии, идущие бок о бок. Давным-давно какой-то прекраснодушный городской планировщик посадил здесь пальмы. Через полмили они сменялись огромными местными дубами, которые видели посадку пальм и в конце концов станут свидетелями их кончины. Они стояли как древние боги, защищавшие Новый Орлеан от диких небес в вышине.

– Мы пришли, – говорит Рон, и Белтран останавливается рядом. Здесь нет деревьев. Здесь нет трамваев.
Баптистская церковь Троицы – всего лишь одна дверь в торговом ряду, зажатая между магазином христианской книги и агентством по временному трудоустройству. Стекло единственного ее окна замызганно и грязно; темно-красные занавески внутри задернуты, а на подоконнике навалены горы трупов мух и мотыльков. Рону требуется какое-то время, чтобы отпереть дверь. Потом он протягивает руку внутрь и включает свет.
– Мой кабинет сзади, – сообщает он. – Проходите.
Они идут через большое, широкое помещение, мимо рядов складных стульев, аккуратно расставленных перед кафедрой. Линолеум на полу немытый и за долгие годы истертый множеством резиновых подошв. Рон открывает фанерную дверь в задней стене комнаты и жестом приглашает спутника в свой тесный кабинет. Он садится за стол, который занимает бо́льшую часть кабинета, и предлагает Белтрану занять один из двух стульев, что стоят с другой стороны. Потом включает компьютер.
Пока тот загружается, он говорит:
– Мы выйдем в интернет и попробуем ее отыскать. Как вас зовут?
– Генри Белтран.
– Вы сказали, что она замужем. У нее все еще ваша фамилия?
– Э… Делакруа. Вот фамилия ее мужа.
Пальцы Дэвиса бьют по клавишам, и он придвигается ближе к экрану. Замирает, потом снова начинает печатать.
– Двадцать три года – это долгое время, – говорит он. – Сколько ей сейчас лет? Сорок?
– Сорок пять, – отвечает Белтран. – Ей сорок пять лет.
Он впервые сказал это вслух. Слова действуют как заклинание, пробуждая в памяти бездну лет, пролегшую между нынешним днем и последней их встречей, когда он сидел пьяный в баре, а Лайла в очередной раз пыталась спасти его жизнь.
«Папа? – сказала она. – Мы уезжаем. Еще четыре дня. Мы правда это делаем».
Тогда он повернулся к ней спиной. За барной стойкой был телевизор, и Белтран уставился в него взглядом. «Счастливого путешествия», – сказал он.
«Это не путешествие. Ты понимаешь? Мы туда переезжаем. Я уезжаю отсюда, папа».
«Ага, я знаю».
Она схватила его за плечи и развернула на стуле так, что ему пришлось посмотреть на нее. «Папа, пожалуйста».
Секунду он смотрел на нее, вычленяя ее лицо из расползавшегося мира. Он был так пьян. Солнце еще не зашло, его свет просачивался сквозь пыльные окна бара. У нее в глазах начинали блестеть слезы. «Что, – сказал он. – Что. Что ты хочешь от меня?»

Дэвис испускает долгий вздох и откидывается на спинку кресла.
– Я нашел Сэма и Лайлу Делакруа. Знакомые имена?
Сердце Белтрана подскакивает.
– Это она. Лайла. Это она.
Дэвис записывает адрес и номер телефона на бумаге для заметок и передает ее Белтрану.
– Похоже, сегодня ваш счастливый вечер, – говорит он, хотя тон у него блеклый.
Белтран смотрит на номер у него в руке со слабой, недоверчивой улыбкой.
– Ты наберешь ее для меня?
Дэвис откидывается в кресле и улыбается:
– Что, прямо сейчас? Уже почти полночь, мистер Белтран. Вы не можете сейчас ей звонить. Она будет спать.
Белтран кивает, впитывая это.
– Послушайте, я держу в кладовке матрас для тех случаев, когда не получается уйти домой. Я могу достать его для вас. Вы можете сегодня переночевать здесь.
Белтран снова кивает. Мысль о матрасе ошеломляет его, и он чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Его разум перескакивает в завтрашний день, к фантазиям о том, какими мягкими могут оказаться постели в доме Лайлы, если она позволит ему остаться. Он гадает, каково будет просыпаться поутру и чуять запах кофе и завтрака. Быть с кем-то, кто станет говорить ему добрые слова и будет рад его видеть. Когда-то он все это знал. Это было очень давно.
– У вас проблема, – замечает Дэвис.
Слова проталкиваются сквозь мечты Белтрана, и те исчезают. Он ждет, пока его горло разожмется, чтобы можно было заговорить. И говорит:
– Кажется, я одержим призраком.
Дэвис не сводит с него взгляда.
– Мне тоже так кажется, – отвечает он.
Белтран не может придумать, что еще сказать. Он машинально потирает грудь рукой. Он знает, что не может увидеться с дочерью, пока это с ним происходит.
– Однажды я тоже был одержим призраком, – тихо продолжает Дэвис. Он открывает ящик стола и достает пачку сигарет. Одну протягивает Белтрану, вторую берет себе. – Потом он меня покинул.
Белтран смотрит на него в благоговейной надежде, пока Дэвис медленно роется в карманах в поисках зажигалки.
– Как ты от него избавился?
Дэвис зажигает обе сигареты. Белтрану хочется вцепиться в него, но вместо этого он затягивается, и никотин попадает к нему в кровь. Вспышка эйфории прокатывается через него восхитительной энергетической волной.
– Я не хочу вам об этом рассказывать, – отвечает Дэвис. – Я хочу вам рассказать, почему вы должны его сохранить. И почему вам не стоит завтра видеться с дочерью.
У Белтрана отвисает челюсть. Он неуверенно улыбается.
– Ты свихнулся, – говорит он негромко.
– О чем вы думаете, когда думаете о Новом Орлеане?
У Белтрана сводит живот. Суставы принимаются слать панические телеграммы. Он не может позволить этому случиться.
– Пошел в жопу. Я ухожу.
Дэвис не двигается, когда Белтран вскакивает со стула.
– Вас не пустят в ночлежку. Вы сами так говорили, и отказались от койки, когда ушли. Куда вы отправитесь?
– Пойду к Лайле. Какая разница, что поздно. Она меня пустит.
– Пустит ли? С улицами, проходящими сквозь тело? С фонарями, горящими в глазах? С дождем, хлещущим из сердца? Нет. Она захлопнет дверь перед вашим носом и закроет на все замки. Она подумает, что к ней явилось создание ада. Она вас не примет.
Белтран стоит неподвижно, ухватившись одной рукой за стул; перед глазами у него не комната, а эта ужасная сцена. Он не видел лица Лайлы двадцать лет, но видит теперь, искаженное страхом и отвращением при виде него. Он чувствует, как в его теле что-то смещается, а в конечностях что-то каменеет. Он крепко зажмуривает глаза и приказывает телу сохранять форму.
– Пожалуйста, – просит Дэвис. – Сядьте обратно.
Белтран садится.
– Вы сейчас находитесь в промежутке. Люди думают, что в промежутках обитают призраки, но это не так. Там обитаем мы. Расскажите мне, о чем вы думаете, когда думаете о Новом Орлеане.

Двигаясь по Сент-Чарльз-Авеню, он прибыл в паб «Авеню», который ронял на тротуар свет из раскрытых стеклянных дверей и изливал в ночь музыку и голоса. Белтран заглянул в окно, прежде чем зайти, чтобы увидеть, чья сегодня смена. Правильные работники позволили бы ему войти и пропустить пару стаканчиков. Неправильные не пустили бы его дальше дверей, и пришлось бы выбирать: тащиться за выпивкой обратно во Французский квартал или же решить, что день окончен, и вернуться в таксопарк, в свою сломанную машину.
Ему повезло; работал Джон.
Белтран зашел внутрь и был встречен людьми, выкрикивавшими его имя. Он приветственно поднял руку, входя в роль. Это был белый бар. Если он хотел сегодня выпить, ему нужно было вести себя так, как от него ждали. Какой-то студент – с короткой стрижкой, вечно пахнущий одеколоном; Белтран никак не мог запомнить его имя – сдавил его руку в мощном пожатии:
– Тран! Брателло! Как дела, чувак?
– Нормалек, нормалек, – ответил Белтран, позволяя парню сокрушить свою ладонь. Ей предстояло болеть всю ночь.
Студент заорал поверх толпы:
– Йоу, Джон, наструячь-ка мне той штуки для старика Трана!
Джон улыбнулся:
– Чувак, да ты злодей.
– Ой, да ладно тебе! Налей и мне тоже! Не могу же я пустить его по этой дорожке одного!
Белтран протиснулся к пустому месту у бара рядом с миленькой белой девушкой, которую он раньше не видел, и мужчиной постарше в комбинезоне электрика. Девушка с отвращением фыркнула и отодвинулась подальше. Электрик кивнул и назвал его по имени. Мгновение спустя подошел студент с двумя молочно-серыми напитками в руках. Стакан побольше он подтолкнул к Белтрану:
– Чувак! Братан, я беспокоюсь. Не знаю, достаточно ли ты мужик для такого бухла.
– Фигняяяя. Я мужик!
– Это коктейль для мужиков, брателло!
– Дак это я и есть! Я мужик!
– Тогда залпом!
Он выпил залпом. Вкус был омерзительный, конечно же: словно растворитель пополам с йогуртом. Ему вечно ставили какое-то чудовищное дерьмо. Но это была настоящая выпивка, и она ударила в его мозг, как шар для сноса зданий. Белтран закашлялся и утер рот тыльной стороной ладони.
Студент шлепнул его по спине:
– Тран, зараза! Ты как? Ты ж вроде говорил, что ты мужик!
Он попытался ответить, но не смог заставить горло разжаться. В конце концов он просто небрежно отмахнулся.
Белтран глянул мутным глазом на бармена, чьи движения были зыбки и оставляли за собой призрачный след. Стакан пива, казалось, проклюнулся из барной стойки как сорняк. Белтран достал пакет с креветками, который достался ему раньше:
– Подогрей-ка их мне, Джон.
Когда через несколько минут Джон вернулся с пакетом, Белтран спросил:
– Ты Айви сегодня видел?
– Она была тут раньше. Все пытаешься ее склеить, извращенец?
Белтран только рассмеялся. Он сжал стакан в руке и погрузился в привычные мечтания, пока вокруг разворачивалась и текла барная жизнь, окутывая его теплом, как неспешная река. Он заглатывал напитки, как только они появлялись перед ним, и сосредотачивался на том, чтобы удержать их внутри. Где-то по ходу ночи рядом возникла девушка, повернувшаяся к нему боком и спиной, потому что говорила с кем-то, сидевшим по другую сторону. У нее на плече была татуировка с японскими иероглифами, уходившими под белую безрукавую майку. Девушка была изящной и красивой. Он мазнул по ее руке тыльной стороной ладони, пытаясь изобразить, что это получилось случайно, и она обернулась.
– Привет, Тран, – сказала девушка. Ее глаза источали теплый желтый свет. Ему хотелось коснуться ее, но эту границу пересекать было нельзя.
– Все мы дети Божьи, – отозвался он.
– Ага, я в курсе. – Девушка взглянула на парнишку, с которым болтала, и закатила глаза. Когда она снова повернулась к Белтрану, вместо глаз у нее были открытые окна, и ветер колыхал в них занавески, обрамлявшие залитую желтым светом комнату. Ниже лицо переходило в укрытый влажной черепицей скат, по которому струились ручейки воды. Он не сразу осознал, что вода течет у нее изнутри. За спиной у девушки поднялся на ноги ее приятель; от движения дерево и штукатурка пошли трещинами и разломами. Его глаза тоже были окнами, только свет в них был погашен. Оттуда хлестала вода. Бар затих; краем глаза Белтран увидел, что его окружают мокрые, светящиеся лица.
Кто-то подошел к окну на лице у девушки. Силуэт был освещен сзади; Белтрану не удавалось разглядеть, кто это. Вода поднималась вокруг его ног, затекала в ботинки, заставляла дрожать от холода.

Дэвис говорит:
– Я хочу, чтобы вы кое с кем познакомились.
Голос настолько тих, что Белтран едва его слышит. Дэвис сидит на краю стола, нависая над ним. Его глаза влажны.
Белтран моргает:
– Я хочу уйти отсюда.
– Просто подождите. Пожалуйста?
– Ты не можешь меня тут держать. Я не заключенный.
– Нет, я знаю. Вы… ваш призрак очень силен. Я никогда раньше не видел такого, что был бы… был бы городом.
Белтран неожиданно чувствует неудобство от того, что Дэвис сидит так близко.
– Ты чего ко мне подобрался? Ну-ка отойди.
Дэвис делает глубокий вдох и соскальзывает со стола, возвращаясь на другую его сторону. Падает в свое кресло.
– Я хочу, чтобы вы кое с кем познакомились, – говорит он. – Можете остаться еще ненадолго?
Мысль о том, чтобы выйти наружу, в этот незнакомый город, Белтрану не нравится. Он не знает округи, не знает, куда безопасно заходить бездомному, а куда доступ закрыт – из-за полиции, или бандитов, или просто потому, что это чужая территория. В Новом Орлеане он всегда был в безопасности, потому что знал его как собственное лицо. Однако новые места полны угрозы.
– Есть у тебя еще сигаретка? – спрашивает он. Дэвис, кажется, немного расслабляется и передает ему сигарету. Закурив, Белтран говорит:
– Почему я не могу от него избавиться?
– Можете, – отвечает Дэвис. – Просто не должны. Вы… Вы знаете, что такое призрак на самом деле, мистер Белтран?
– Ах вот где начинается проповедь.
– Призрак – это нечто, заполняющее дыру внутри вас, на месте того, что вы утратили. Это воспоминание. Иногда оно может быть болезненным, а иногда – страшным. Иногда трудно сказать, где кончается призрак и начинается реальная жизнь. Я знаю, что вы понимаете, о чем я.
Белтран просто смотрит в сторону, изображая скуку. Но он чувствует, как сжимается в груди сердце и как волосы слипаются от пота.
– Но, если вы от него избавитесь, мистер Белтран, если вы от него избавитесь , у вас не останется ничего . – Дэвис делает паузу. – Только дыра.
Белтран бросает на него короткий взгляд. Дэвис наваливается на стол, на лице у него написано волнение. А еще он потеет, и глаза его кажутся ввалившимися, словно кто-то втянул их в череп изнутри. Увидев это, Белтран начинает нервничать и отворачивается.
– Пустота. Тишина. Правда ли это лучше? Вы должны серьезно подумать, прежде чем решить, без чего вы способны жить, мистер Белтран. – На мгновение Дэвис замолкает. Когда Белтран ничего не говорит, он склоняется еще ниже и спрашивает: – Что, по-вашему, случится на самом деле, когда вы завтра сделаете этот звонок?
Холодное биение страха проходит через тело Белтрана. Но прежде чем он успевает найти ответ, через закрытую дверь до них доносится звук. С улицы в церковь заходят люди.
Дэвис неожиданно улыбается. Это искусственная улыбка, безумная, не пропорциональная никакой возможной причине.
– Вот и они! Пойдемте!
Он проводит Белтрана в большую комнату с кафедрой и рядами стульев. Двое людей – молодая худая латиноамериканка и пожилой тучный белый мужчина – только что вошли и неуверенно стоят возле двери. Хотя на них простая, дешевая одежда, сразу ясно, что они не бездомные. Они не отрывают взгляда от Белтрана, пока тот приближается к ним следом за пастором.
– Прошу вас, – Дэвис указывает на передний ряд стульев. – Давайте присядем.
Он ставит стул так, чтобы видеть их лица, и вскоре все они усаживаются неловким кружком.
– Вот люди, с которыми я хотел вас познакомить, – говорит Дэвис. – Это Мария и Эван. Они тоже одержимы призраками.
Мария пытается изобразить улыбку под глазами, запавшими и темными, похожими на лунные кратеры или сигаретные ожоги. Кажется, она давно в этом не практиковалась. Эван пристально вглядывается в пол. Он тяжело дышит через нос, со свистящей поршневой частотой. Его лоб блестит от пота.
– Я пытаюсь организовать тут маленькую группу, понимаете? Для людей с проблемами наподобие вашей.
– Так мы от них и избавимся? – спрашивает Белтран.
Дэвис и Мария переглядываются.
– Они не хотят избавляться от призраков, – отвечает Дэвис. – Потому они и здесь. – Он поворачивается к остальным. – Мистер Белтран прибыл сюда из Нового Орлеана. Он ищет свою дочь.
Мария сокрушенно глядит на него.
– Ох, pobrecito, – говорит она. Новость, кажется, глубоко ее трогает: на лицо Марии находят тучи, глаза наполняются слезами. Белтран отводит взгляд, стесняясь ее и стыдясь собственного энтузиазма.
– Его призрак – город.
Это, кажется, привлекает даже внимание Эвана, который впервые поднимает на него взгляд.
– А я – Дух минувшего Рождества, – говорит Эван и издает лающий смешок. – Моя семья погибла в пожаре через два дня после праздника. Сраная елка! Прямо как шутка какая-то, да?
Дэвис похлопывает Эвана по колену.
– Мы до этого доберемся, друг мой. Доберемся. Но сначала мы должны помочь ему понять.
– Конечно, конечно. Но он хочет выйти наружу. Он хочет выйти наружу прямо сейчас.
– Мистер Белтран думает, что потерял свой город в наводнении, – продолжает Дэвис.
– Я его и потерял! – кричит Белтран, чувствуя одновременно страх и злость от того, что находится среди этих людей. – После того, как пришла «Катрина», я потерял все! Крейг уехал из-за того, что его магазин затопило! Все места, куда я ходил, закрылись. Все люди пропали. Айви… Айви, она… Она была в том пустом старом доме, где часто ночевала… – У него перехватывает горло, и он останавливается.
Дэвис выжидает мгновение, а потом кладет руку ему на плечо:
– Но он же пропал не на самом деле, правда? – Он касается лба Белтрана, потом его груди. – Правда?
Белтран качает головой.
– А если он когда-нибудь по-настоящему пропадет – что ж, да поможет вам тогда Господь. Потому что вы останетесь в одиночестве. Вы будете совсем один. – Дэвис делает паузу. – Вы этого не хотите. Никто такого не хочет.
Эван издает какой-то звук и закрывает рот ладонью.
– Все, надоело мне это бредовое дерьмо слушать, – говорит Белтран и встает. Дэвис открывает рот, но прежде чем он успевает что-то сказать, комната заполняется ароматом корицы и гвоздики. Эффект столь неожиданный, что Белтран едва не теряет равновесие.
Эван сгибается пополам на своем стуле, закрывает лицо руками, его большое тело сотрясают всхлипы. Запах исходит от него. Между его пальцев струится дым, сплетается в паутинистые венки над головой. Белтрану хочется убежать, но он никогда не видел подобного ни в ком, кроме себя, и не может отвести взгляда.
– Ох, вот и он, – говорит Дэвис, не другим, но себе; глаза его остекленело и неподвижно глядят на Эвана. – Все хорошо, просто выпустите его. Вы должны позволить ему выйти. Вы должны держаться за то, что осталось. Никогда не отказывайтесь от этого. – Он смотрит на Марию. – Вы чувствуете его, Мария? Чувствуете?
Мария кивает. Ее глаза полны слез. Руками она держится за живот, и Белтран видит, как тот раздувается под ними, и это сопровождается сильным, тошнотворным запахом, который он узнает не сразу. А когда узнает, то чувствует внутри шевеление, смещение какого-то жизненно важного органа или детали, и его одолевает сильнейшее желание сбежать.
– Избавитесь ли вы от этого? – спрашивает Дэвис, приблизившись к лицу Марии настолько, что они кажутся любовниками. – Избавитесь ли вы от своего ребенка, Мария? Кто может потребовать от вас такого? Кто посмеет?
Белтран отступает на шаг, спотыкается о стул и с грохотом растягивается на полу, размахивая руками. Чувствует внезапную, острую боль, когда локоть принимает на себя всю его тяжесть. Воздух постепенно становится холоднее; отвратительная смесь корицы и разлагающейся плоти проникает в его ноздри. Дэвис опускается на колени между остальными двумя, касаясь руками их тел, и снова кажется, что черты его лица проваливаются в глубь черепа, даже круглый живот втягивается, как будто что-то пустое, что-то оголодавшее и жадное поглощает эту странную энергию; как будто внутри у него черная дыра, набивающая свою утробу светом.
– Ради Бога, позвольте ему выйти, – говорит Дэвис.
Белтран пытается подняться на ноги и поскальзывается. Большая, ширящаяся лужа воды из реки Миссисипи окружает его. Впитывается в его одежду. Он снова пытается встать на ноги – на этот раз у него получается – и, спотыкаясь, направляется к двери. Выталкивает себя наружу, в теплую, влажную ночь, и, не задержавшись, чтобы посмотреть, преследуют они его или нет, неверным шагом идет по улице, прочь от церкви, прочь от ночлежки, пока не видит распахнувшийся пастью переулок и, благодарный, не сворачивает в него. Он кое-как проходит еще несколько футов, прежде чем падает на колени. Белтран уже не понимает, вызвана ли боль артритом или призраком, точно плющ обвившим его кости.
На другом конце переулка, в проеме двери для приема товара, он видит груду одежды и рюкзак: это чье-то гнездовье. На него падает тень; кто-то останавливается у входа в переулок. Городской свет делает из него темный силуэт, негативное пространство.
– Ты че тут делаешь? – спрашивает кто-то.
Белтран закрывает глаза: знак капитуляции.
– Я просто отдыхаю, друг, – отвечает он, почти умоляя. – Я не задержусь.
– Тебе тут не место.
– Да ладно тебе. Дай отдохнуть минутку. Я здесь не останусь. Не видишь разве, что со мной творится?
Открыв глаза, Белтран оказывается в одиночестве. Он выдыхает, и звучит это почти как всхлип.
– Я хочу домой, – шепчет он. – Я хочу домой.
Запускает пальцы в волосы, сбивая запутавшиеся в них трупы утопленников, которые валятся ему на колени.

Белтран, совершенно и полностью пьяный, оставил паб «Авеню» позади и шел медленно и осторожно, а земля дергалась и вращалась у него под ногами. Он сохранял бдительность, выслушивая трамвай, который по ночам летал со скоростью пули; в прошлом году тот переехал пьянчугу, возвращавшегося из какого-то бара дальше по улице.
– То еще было дерьмище, – провозгласил Белтран и сам же рассмеялся. Здание «Юнайтед Кэб» было всего лишь в нескольких кварталах отсюда. Поторопившись, он смог бы обогнать дождь.
На полпути туда он нашел Айви, лениво копошившуюся в урне.
Это прелестное создание явилось в город в прошлом году, сбежав от какого-то личного кошмара в Джорджии; она была на сорок лет младше Белтрана, но надежда в нем цвела пышным цветом. Они неплохо ладили – она, в общем-то, неплохо ладила с большинством мужчин – и всегда было приятно провести время с симпатичной девушкой. Он помахал ей:
– Айви! Эй, девочка!
Она взглянула на него с пустым выражением лица.
– Привет, Тран. Что поделываешь? – Айви выпрямилась и бросила смятую обертку обратно в урну.
– В постельку направляюсь, девочка. Поздно уже!
Она оценивающе взглянула на него, потом улыбнулась:
– Да ты надрался!
Он рассмеялся, как мальчишка, пойманный за какой-то шалостью.
Айви заметила пакет, который Белтран все еще сжимал в руке.
– Я никакой еды не нашла, Тран. Умираю с голоду.
Он воздел пакет, как голову поверженного врага.
– У меня найдется для тебя еда.
Айви протянула руку и адресовала ему лучшую свою улыбку. Она воспламенила весь алкоголь в его организме. Она зажгла его.
– Так давай сюда, – сказала Айви.
– Да ты меня за психа держишь. Пойдем со мной, ко мне в берлогу.
– Блин. В это старое такси?
Белтран повернулся и зашагал в нужном направлении, прислушиваясь к ее шагам, поспешно догонявшим его. Выпивка в нем заставляла землю медленно, размеренно волноваться, а фонари – кровоточить светом в хмурой ночи. Поднялся холодный ветер, и здания сомлели на своих фундаментах. Вдвоем они одолели короткий путь до «Юнайтед Кэб».
Он обнаружил, как всегда, что поглядывает на нее: хоть Айви и исхудала от голода, у нее, казалось, была аура высеченного из камня благородства, несгибаемой красоты, не зависящей от обстоятельств или перспектив. Она была еще, к тому же, достаточно молода, чтобы сохранить какой-то упрямый оптимизм по отношению к миру, как будто тот мог еще одарить ее каким-нибудь добром. И кто знает, подумал Белтран. Может, и одарит.
Первые тяжелые капли дождя начали падать, когда они дошли до такси. Оно скончалось там, где его припарковали в последний раз, два года назад. Машина просела к земле, ее шины давно уже сдулись, а рессоры потеряли упругость, поэтому рама едва не задела асфальт, когда Белтран открыл дверь и забрался внутрь. Там пахло жареной едой и по́том, и он потер старый освежитель воздуха, болтавшийся на зеркале, в какой-то дикой надежде, что сможет еще выжать из него немного жизни. Передние сиденья отсутствовали, что позволяло распрямить ноги. Машина была забита одеялами, старыми газетами и порножурналами. Айви заглянула внутрь и наморщила нос.
– Мы на месте, крошка, – сказал он.
– Тут воняет!
– Не так и плохо. Привыкнешь. – Он откинулся на сиденье, вытянул ноги вперед. Забросил одну руку на спинку и пригласил Айви прижаться к нему. Она помедлила, остановившись на полпути через дверь, стоя на четвереньках.
– Я с тобой трахаться не буду, Тран. Слишком ты старый.
– Да по фиг, девочка. – Он попытался изобразить, что не разочарован. – Затаскивай сюда свою глупую задницу и ешь уже.
Айви забралась внутрь, и Белтран открыл для нее пакет. Они набросились на креветки, еще сохранявшие остаточное тепло от микроволновки в пабе. После, когда теплая еда согрела им животы, под шум дождя, барабанившего по крыше, Айви расслабилась на сиденье и наконец-то устроилась на руке Белтрана, положив голову ему на плечо. Белтран приобнял ее, осознавая с некоторым огорчением, что всякое сексуальное желание оставило его, и что чувство, которое он испытывал к ней, сделалось теперь совершенно иным и намного лучше.
– Я ничего о тебе не знаю, Тран, – проговорила она тихо. – Ты почти ничего рассказываешь.
– В смысле? Я постоянно что-то рассказываю.
– Да, но не рассказываешь по-настоящему, понимаешь? Например, семья у тебя есть?
– Ну, – сказал он затухающим голосом. – Где-то. Где-то у меня есть дочка.
Айви подняла голову и посмотрела на него:
– Правда?
Он только кивнул. Что-то в этом разговоре казалось неправильным, но он не мог понять, почему. Дождь хлестал так сильно, что трудно было сосредоточиться.
– Я давно ее не видал. Она вышла замуж и уехала.
– И просто бросила тебя? Охренеть можно, Тран.
– Я тогда был не таким. Все было по-другому. – Волна тоски поднялась и разбилась о его грудную клетку. – Она должна жить своей жизнью. Ей надо было уехать.
– А ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы тоже переехать? Может быть, отправиться туда, где она живет.
– Не, девочка, на фиг. Это мой дом. Это все, что я знаю.
– Это только место, Тран. Места легко переменить.
Ему не хотелось об этом думать.
– И вообще, – сказал он, – она меня уже забыла.
Айви немного помолчала, и Белтран позволил ритмичному стуку над их головами убаюкать себя. Потом она сказала:
– Готова поспорить, она тебя не забыла. – Айви устроилась поудобнее и положила голову обратно ему на плечо. – Готова поспорить, она все еще любит своего папу.
Они перестали разговаривать, и в конце концов Айви задремала. Он нежно поцеловал ее в лоб, прислушался к буре, окружавшей машину. Воздух был холодным, но их тела согревали друг друга. Снаружи была безумствующая тьма – и дождь.

Белтран проснулся, вздрогнув от страха. Машина заполнялась водой. Вода лилась из Айви – из ее глаз и рта, из пор ее кожи – черным потоком, закручивала бумагу и мусор вокруг них мелкими водоворотами, стремительно захлестывала ноги и поднималась до пояса. Она была ужасно холодной; Белтран не чувствовал своего тела там, где вода его скрывала. Он зажал лицо Айви руками, чтобы унять поток, но тщетно. Ее голова болталась рядом с ним, лицо было бесцветным и гротескно распухшим.
Он утонет. Эта мысль пришла к нему в каком-то чуждом великолепии; его переполнили трепет и ужас.
Белтран толкнул дверь машины, но она не открылась. За окном шевелилась полная убийственным намерением ночь. Она подняла город за корни и трясла его в зубах. Вода почти достигла потолка, и ему пришлось до боли выгнуть спину, чтобы удержать лицо над поверхностью. Айви уже погрузилась полностью, ее горящие светом ламп глаза блестели, как пещерные рыбы.
Любые мысли оставили его: вся энергия тратилась на отчаянные попытки выбраться. Он раз за разом ударялся телом в дверь машины. Он бил по стеклу кулаками.

Белтран просыпается от боли. Она гложет его конечности, особенно локоть. Он открывает глаза и видит асфальт переулка. Чтобы встать на ноги, ему требуется несколько минут. Близится утро: фонари у входа в переулок тусклы на фоне неба, которое постепенно заполняется светом. Машины не ездят, соленый запах залива силен. Земля остыла за ночь, и жара вернется только через несколько часов.
Он делает шаг в сторону улицы, потом останавливается, почувствовав что-то у себя за спиной. Оборачивается.
За ночь из земли, на том месте, где он спал, в окружении колеблемого ветром мусора и старой грязи, пророс маленький город. Он раскинулся между разбросанными по асфальту лужами и взбирается вверх по стене, мерцая в темной синеве раннего утра, словно какой-то чудесный лишайник; его омывает шумливый вечерний дождь. Он источает сладкий запах мертвечины. Белтран зачарован им, и далекие крики, доносящиеся оттуда, звучат как жестокая, прекрасная колыбельная.
Он уходит прочь от города.
Выйдя на улицу, Белтран сворачивает налево, направляясь к маленькой гавани. Дверь церкви закрыта, когда он проходит мимо, и огни внутри не горят. Никаких признаков жизни. Вскоре он оставляет позади ночлежку; у входа болтают знакомые ему люди, но он не знает их имен, а они не знают его имени. Никто не обращает на него внимания. Белтран минует небольшой ресторанчик, перед которым облаком висит запах кофе и жаренных на гриле сосисок. Высокие белые мачты парусников виднеются над крышами домов. Он поворачивает за угол и достигает цели.
Солнце поднимается, и вода блестит от ярких осколков света. Лодки плавно покачиваются у причала. Пеликан усаживается на короткий пирс, его раскинутые крылья похожи на сушащееся белье. Белтран идет по тротуару вдоль воды, пока не находит таксофон, в трубке которого слышен гудок. Он нажимает «ноль» и ждет.
– Я хочу сделать звонок за счет абонента, – говорит он, выуживает из кармана бумажку, которую дал ему Дэвис, и зачитывает номер.
Ждет сигнала и представляется:
– Это Генри. Это твой папа.
– Пожалуйста, подождите, пока мы устанавливаем соединение, – отвечает машина.
Перегнувшись через невысокую бетонную ограду, он видит свою фигуру в воде. Отражение разбито движением волн. Маленькие кусочки его сшибаются и расходятся. Он думает, что если подождать, то вода успокоится, и лицо его примет какие-то знакомые очертания.

Хороший муж

Из-за воды ее ночная рубашка сделалась прозрачной, словно призрак, а под рубашкой она обнажена. Ее груди полны, соски огромны и бледны, а мягкий живот, на который он когда-то любил класть голову, пробегая рукой по шелковистой путанице волос между ее ног, покрывают растяжки – отметины времени. Он сидит на крышке унитаза, чувствуя отстраненный ужас, когда под халатом оживает член. Глаза у нее плоские и блестящие, как десятицентовые монеты, и она не моргает, когда вода плещет ей на лицо. Клочковатые облака крови плывут сквозь воду, не давая ему разглядеть ее полностью. Пустой пузырек из-под лекарства лежит рядом с ванной, несколько ярких таблеток, точно леденцы, раскатились по полу.
Он не должен был этого увидеть, и чувствует слабый укол вины, словно поймал ее за чем-то постыдным и тайным. Эту женщину, с которой когда-то делил все убогие секреты своей жизни. Разрез на ее предплечье – открытый занавес, кровь вытекает трепещущими темными знаменами.
– Все будет хорошо, Кэти, – говорит он. Он не называл ее Кэти уже десять лет. Он не пытается ее спасти.

Шон свесил ноги с кровати и прижал босые ступни к деревянному полу; тот был холодным, и мышцы свела короткая судорога. Вспышка жизни. Признак движения крови. Он немного посидел, закрыв глаза и сосредоточившись на ней. Просунул ноги в шлепанцы и приказал себе принять положение стоя.
Он голым пересек спальню и достал из шкафа халат. Набросил его на себя и завязал. Прошел мимо туалетного столика с его алхимией духов и теней для глаз, проигнорировал зеркало и покинул спальню. Прошел коридором мимо закрытой двери в ванную, из-под которой до сих пор вытекал свет, и вниз по лестнице к озаренному солнцем порядку своего дома.
Он ощущал каждое сокращение мускулов, каждый скрип костей и связок. Давление пола на подошвы ступней, скольжение полированной древесины перила под мягкой белой плотью его ладони.
Его разум катился по замерзшей поверхности каждого из мгновений. Шон толкал его вперед, толкал его вперед.

Они были женаты двадцать один год, и за это время Кэти четыре раза пыталась убить себя. Трижды за последние полтора года. Прошлым вечером это у нее наконец-то получилось.
Вечер начался превосходно. Они приоделись, поужинали в ресторане, хорошо провели время впервые за долгий срок. Он купил ей цветы, а после ужина они прогулялись по центру города и полюбовались огнями и легким течением жизни. Он сводил ее в магазин шоколада. Лицо Кэти сияло, и портрет ее тем последним вечером запечатлелся в его памяти: серебро в волосах блестит отраженным светом лампы над головой, щеки округлились в улыбке, мягкий вес жизни делает ее тело прекрасным и манящим, как одеяло или очаг. Кэти выглядела как девушка, которой когда-то была. Он начал верить, что с терпением и стойкостью им удастся отогнать то отчаяние, что просачивалось в нее из какого-то неведомого подземного ада, обтекая заслоны антидепрессантов и транквилизаторов, заполняя мозг холодной водой.
Вернувшись домой, они открыли еще одну бутылку и забрали ее в спальню. И почему-то заговорили о Хезер, которая уехала в колледж и недавно сообщила им, что не хочет возвращаться домой на весенние каникулы. Она не собиралась поехать куда-то еще; она хотела остаться в общежитии, где практически не будет людей, и читать, или работать, или трахаться с новым бойфрендом, если он у нее был, или делать что-то еще, чем занимаются студентки колледжа, когда не хотят навещать родителей.
Это глодало Кэт, словно червь, прогрызало тоннели в ее внутренностях. Она видела в принятии Шоном решения Хезер черствое безразличие. Когда тем вечером эта тема всплыла в очередной раз, он понял, что хорошему настроению конец.
Он злился на нее за это. За то, что она испортила – в которой раз и по пустяковой вроде бы причине – покой и счастье, которые он так старался ей подарить. Если бы только она могла их принять. Если бы только она могла в них поверить. Как верила раньше, до того, как собственный мозг стал ее врагом, их общим врагом.
Они допили бутылку, несмотря на то, что Кэти овладевало отчаяние. Вечер они закончили, сидя на кровати; она – в своей сексуальной ночной рубашке, с грудью, почти полностью открытой и бледной как луна в свете лампы, беззвучно рыдая, с небольшой складкой между бровей, но в остальном без аффекта, в легком мерцании слез, которые все текли и текли, как будто дал трещину фундамент; а он – в красном халате, который она подарила ему на Рождество, обнимая ее, в который раз пытаясь словами увести от пропасти, непостижимой для разума.
В конце концов он лег и закрыл глаза рукой, раздраженный и злой. А потом уснул.
Проснулся он позже, услышав плеск воды. Такой негромкий звук не должен был достигнуть его ушей, но все равно сделал это, проникнув в черноту и вытащив Шона на поверхность. Обнаружив, что он один в спальне, и осознав, насколько уже позднее время, он подошел к ванной, откуда шли звуки, не торопясь и прекрасно понимая, что увидит.
Каждые несколько секунд ее сотрясали судороги, как будто что-то в теле, отдельное от разума, боролось с происходящим.
Он присел на унитаз, наблюдая за ней. Позже он исследует это мгновение и попытается понять, что тогда чувствовал. Ему будет казаться важным оценить себя, выяснить, что он на самом деле за человек.
Он придет к выводу, что чувствовал усталость. Его кровь словно обратилась свинцом. Он знал последовательность действий, которые должен сейчас совершить; он делал это раньше. Его мышцы уже напряглись, чтобы следовать рутинному порядку, сигналы пронеслись по нервам, как лесной пожар: подбежать к ванне, потратить бесценное мгновение на простое отрицание, откидывая волосы с лица Кэти и баюкая ее голову в своих теплых ладонях. Просунуть руки под ее тело и с натугой вытащить его из воды. Отнести ее, заливая пол водой и кровью, в постель. Набрать 911. Ждать. Ждать. Ждать. Уехать вместе с ней и сидеть, не двигаясь, в зале ожидания, пока ей промывают желудок и наполняют ее чужой кровью. Отвечать на вопросы. Принимает ли она наркотики. А вы. Ссорились ли вы. Сэр, социальный работник придет, чтобы с вами поговорить. Сэр, вам нужно заполнить эти формы. Сэр, ваша жена сломлена, и вы тоже.
А потом снова ждать, пока она лечится в психиатрическом отделении. Навещать ее, пытаться не расплакаться у нее на глазах, увидев, как она, словно призрак, скользит по коридору вместе с другими обреченными, как она томится, будто гаснущая мысль, в палате, куда ее поместили.
Привести это бледное создание домой. Эту оболочку, этот опустевший сосуд. Заботиться о ней до ложного выздоровления. Выслушать ее извинения и принять ее извинения. Признаться в своей окрепшей любви. Трахнуть ее в спешке жалости, и смертности, и страха, которые вам обоим пришлось познать и опереться на них, как раньше вы опирались на любовь и физическое желание.
Если  у них получится сохранить ей жизнь.
И если, сохранив ей жизнь, они вообще разрешат ей вернуться домой.
«Она никогда не будет счастлива».
Эта мысль пришла к нему с силой религиозного откровения. Как будто Бог произнес приговор, и Шон узнал в нем истину; как будто она была с ними все это время, стервятником сопровождала поздние годы их брака. Некоторые люди, подумал он, просто неспособны быть счастливыми. Может, виной была какая-то старая травма, а может – просто сбой работы мозга. Мотивы Кэт были для него тайной, и этот факт возмущал Шона после стольких лет близости. Если он сейчас вытащит ее из воды, то просто пригласит обратно в ад.
С трепетом какого-то неясного чувства – какой-то смеси ужаса и облегчения – он закрыл дверь, оставив Кэти внутри. Вернулся в постель и, тоже проглотив несколько таблеток снотворного, провалился в черный сон. Ему снилась тишина.

Свет заливал кухню через окно-фонарь. Кухня была большая, с отдельным разделочным столом, широкими, в крошках, стойками, рядами серебристых ножей, блестевших под утренним солнцем. Грязные тарелки стояли в раковине и на стойке по соседству. Мусор не вынесли вовремя, и вонь от него была как унылый гнет. Кухня когда-то была гордостью их дома. Похоже, он не заметил, как она пришла в упадок.
Небольшой уголок для завтрака, вмещавший в себя кухонный столик, расположился в узком проходе, соединявшем кухню со столовой. Он все еще носил шрамы и отметины внимания маленькой Хезер: бороздки в дереве там, где она однажды проверяла эффективность ножа для масла; брызги алой краски, оставшейся от одного из многочисленных ее художественных проектов, и слово «кухня», нацарапанное на боку столика шариковой ручкой много лет назад, когда она считала, что каждая вещь должна носить на себе свое имя. Закуток невольно сделался посвященной ее детству часовней, и с тех пор, как Хезер уехала, Кэт перенесла их утреннее распитие кофе на большой и куда менее уютный обеденный стол в соседней комнате. Маленький уголок для завтрака был отдан на волю естественной бытовой энтропии и стал не более чем хранилищем для ключей от машины и неоткрытых писем.
Шон засыпал во френч-пресс молотый кофе и поставил кипятиться воду.
Несколько жизненно важных минут ему было нечего делать, и свирепая паника принялась подгрызать края его мыслей. Он почувствовал, как с верхнего этажа спускается что-то тяжелое. Кто-то невидимый. На мгновение он подумал, что слышит ее шаги. На мгновение он подумал, что ничего не изменилось.
Он смотрел через окно на палисадник, сдававший ключевые позиции сорнякам и плющу. Через дорогу ему было видно, как внуки соседа сломя голову выбегают из-за угла дома, похожие на взбесившихся орангутангов: неказисто сложенные, однако до странного изящные, подгоняемые неведомым животным намерением. Была суббота; хотя ночами еще властвовала зима, дневные часы согревались весной.
День, по-видимому, был прекрасный.
Чайник начал шипеть, и Шон вернулся к своим обыденным занятиям. Налить воду в пресс. Перемешать содержимое. Надеть крышку и подождать, пока кофе заварится. Он достал из шкафчика одинокую чашку и стал ждать у стойки.
Позади него послышалось какое-то движение, мягкие шаги по линолеуму, стаккато капель воды. Он обернулся и увидел свою жену стоящей на пороге кухни – ночная рубашка все еще была мокра и облепляла тело, вода потоками бежала с ночнушки и волос, висевших плотной черной простыней, и растекалась вокруг блестящей лужей.
Из него вырвался звук – слог, выстреливший словно пуля, высокий и бессмысленный. Шон вздрогнул, как будто его дернули за невидимый шнур, чашка вылетела у него из руки и разбилась на полу между ними. Кэт присела в закутке – впервые за почти целый год. Она не посмотрела на него и не отреагировала на разбитую чашку. Вода со стуком капала с ее волос и ночнушки на стол.
– А мой где? – спросила она.
– Кэт? Что?
– Где мой кофе? Я хочу кофе. Я замерзла. Ты забыл про меня.
Шон двигал челюстью, пытаясь издать какой-нибудь звук. Наконец он сказал:
– Конечно.
Его голос был слабым и неуверенным.
– Конечно, – повторил он. Открыл шкафчик и достал две чашки.

Ей приснился плохой сон. Это было единственное внятное объяснение. Она замерзла и промокла, и что-то у нее в мозгу пыталось сложить это в логичную картину. Она помнила, как видела лицо Шона сквозь завесу воды. Видела, как оно удаляется от нее. Воспоминание вызвало приступ тошноты. Она отпила из чашки и почувствовала, как тепло распространяется по телу. От этого ей стало только хуже.
Она потерла виски.
– Почему я все мокрая? – спросила она. – Я нехорошо себя чувствую. Со мной что-то не так. Что-то серьезно не так.

Шон отвел ее наверх. Она подчинялась его осторожным движениям, но, похоже, не совершала никаких действий по собственной воле; за исключением того момента, когда он попытался завести ее в ванную. Тогда она воспротивилась, обернулась в коридоре статуей.
– Нет, – сказала она. Ее глаза сделались жесткими и яркими от страха. Она отвернулась от двери. Он взял ее за запястье, чтобы повести, но Кэти сопротивлялась. Его пальцы невольно скользнули по разрезу, и он отдернул руку.
– Милая. Нам нужно привести тебя в порядок.
– Нет.
Он сдался и вместо этого отвел Кэти в спальню, где снял с нее мокрую ночную рубашку. Его настигла мысль, что он не видел ее вот так, обнаженной при свете дня, уже очень давно. Они были женаты больше двадцати лет и давно утратили интерес к телам друг друга. Теперь, когда она раздевалась перед ним, он едва это замечал. Ее тело было частью обстановки их брака, использовавшейся, но незаметной, удостаивавшейся только редких добродушных замечаний обоих супругов относительно ее ветшающего состояния.
Охваченный неожиданно возвратившимися чувствами прошлой ночи, он болезненно осознавал ее телесность. Она была так бледна: мраморной белизной изваяний или выбеленных солнцем костей. Ее плоть отвисала, лишний вес неожиданно стал очевидным, как будто у нее не осталось никакого мышечного тонуса. Ее груди, ее живот, ее невыбритые волосы: человеческая хрупкость ее, красота обжитого тела, которая, он знал, отражалась в его собственном теле, вызвала всплеск нежности и сочувствия.
– Давай-ка оденемся, – сказал он, отворачиваясь.
Шон помог Кэти продеть ноги в трусы, отыскал и нацепил на нее лифчик. Нашел удобную, свободную одежду – такую, он знал, она любила носить, когда не нужно было никуда идти. И только натягивая ей на голову старую футболку со встречи выпускников колледжа, он позволил себе впервые взглянуть на запястье Кэти, и увиденное заставило его отступить и зажать ладонью рот.
На ее левой руке был длинный разрез от запястья до локтя. Края были как надутые губы, и когда Кэт согнула руку, надевая футболку, Шону представился вид на ужасную глубину раны. Она была достаточно большой, чтобы помешать работе руки, и бескровной, как живот выпотрошенной рыбы.
– Кэти, – выговорил он и поднес ее запястье к своим губам. – Что с тобой?
Шон прижал ее пальцы к своей щеке; они были холодные и безвольные.
– Ты в порядке? – это был глупейший вопрос в его жизни. Но он не знал, что еще спросить. – Кэти?
Она повернулась к нему лицом, и спустя несколько мгновений он увидел, как ее зрачки начинают фокусироваться на нем, как будто ей пришлось преодолеть чудовищное расстояние, чтобы найти его.
– Я не знаю, – ответила она. – Кажется, что-то не так.
– Может, тебе прилечь?
– Наверное.
Шон подвел Кэти к ее стороне кровати, которая была гладкой и нетронутой: прошлой ночью она спала под водой; не здесь. Уложил ее, как будто стопку белья.
Он сидел рядом с ней, пока она засыпала. Глаза Кэти остались открытыми, но казалось, что она ушла; казалось, что она окончательно умерла. Может, на этот раз так оно и было.
Он подумал: помнит ли она? Помнит ли, что я ее бросил? Он вытянулся рядом и начал гладить ее волосы, повторяя движение снова и снова, словно молитву.
О господи, подумал он, что я натворил? Что со мной происходит?

В конце концов ей захотелось выйти на улицу. Не сразу, потому что она боялась, и мир сбивал ее с толку. Вкус воздуха на языке был странным, а тело ощущалось тяжелым и чуждым – она чувствовала себя, точно мысль, завернутая в мясо. Она провела несколько дней, бродя по дому в летаргической дымке, пытаясь избавиться от беспокойства, с которым проснулась наутро после того, как приняла ванну, и которое оставалось укорененным у нее в горле и в животе все это время. Шон приходил и уходил на работу. Он был заботлив и добр; однако он всегда уделял ей особое внимание после того, как она пыталась покончить с собой; и она, хоть и с радостью принимала это внимание, научилась ему не доверять. Знала, что оно увянет, когда смерть отойдет подальше.
Она наблюдала за миром через окно. Он был как подвижная картина в раме; детали не менялись, но ветер шевелил траву и деревья, а соседи приезжали и уезжали в своих машинах, придавая пейзажу иллюзию реальности. Однажды, поздно днем, перед возвращением Шона, ее заметили. Пожилой мужчина, живший через улицу, – она кормила его кошку, когда он уезжал из города, и он был другом им обоим, – увидел ее, выходя из машины, и помахал. В ответ она только глядела. Мгновение спустя мужчина отвернулся и исчез в своем доме.
Внешний мир был мечтой об ином месте. Она обнаружила, что думает, не лучше ли ей будет там.
Вечером третьего дня, когда они ужинали – чем-то невкусным и остывающим, что Шон купил по дороге домой – она сказала ему:
– Я хочу выйти на улицу.
Шон продолжал есть, как будто не слышал ее.
Это было не ново. Рядом с ней он проявлял почти лихорадочный энтузиазм, как будто мог убедить ее, что их жизни продолжают течь прямо и гладко, одной только силой воли. Но Шон не глядел ей в лицо; когда он вообще обращал к ней взгляд, то утыкался им в щеку, или плечо, или волосы. Он смотрел на нее почти прямо. Но не вполне.
– Не знаю, хорошая ли это мысль, – ответил Шон наконец. Он ел яростно, забрасывая в рот новую порцию еще до того, как расправлялся с последней.
– Почему нет?
Он замер, его взгляд быстро метнулся к солонке с перечницей, стоявшим посреди стола.
– Ты все еще не кажешься… Не знаю. Собой.
– А это как? – Она не съела ни кусочка, только потыкала свою порцию, как ребенок тыкает палкой раздавленное машиной животное. Еда остывала на ее тарелке, сыр и масло загустевали. От ее вида тошнило.
Настрой Шона резко перешел в какую-то замкнутость и печаль; она смотрела на его лицо и видела, как это произошло. От этого ей стало лучше. Это было больше похоже на мужчину, которого она знала по нескольким последним годам их брака.
– Я что, твоя пленница?
Он наконец-то посмотрел на нее, шокированный и обиженный:
– Что? Как ты могла такое сказать?
Она не отвечала. Только смотрела ему в глаза.
Шон выглядел перепуганным.
– Я просто беспокоюсь за тебя, милая. Ты еще… ты не…
– Ты об этом? – Она подняла левую руку и просунула палец в открытую рану. Та была чиста и бескровна, как кусок резины.
Шон опустил голову.
– Не делай так.
– Если ты правда за меня беспокоишься, почему не отвезешь в больницу? Почему не вызовешь скорую? Я так много сплю в последние дни. Но ты просто ходишь на работу, как будто все нормально.
– Все и правда  нормально.
– Мне так не кажется.
Теперь он смотрел в окно. Солнце клонилось к земле, и свет был густым и золотистым. Палисадник цвел, и тонкий слой пыльцы покрывал левый бок их машины на подъездной дорожке. Глаза Шона не мигали и отражали свет, как вода. Он не отрывал взгляда от всего этого.
– С тобой все в порядке, – повторил он.
Они сидели, погруженные в собственные мысли, и молчание заполняло пространство между ними. Загудев, ожил холодильник. Наконец Кэти оттолкнулась от стола и направилась к двери, на ходу захватив ключи от машины.
– Я прогуляюсь, – сказала она.
– Куда? – Его голос был хриплым от безнадежности.
– Может, в магазин. Может, просто так. Я скоро вернусь.
Он попытался встать.
– Я с тобой.
– Нет, спасибо, – сказала она, и Шон снова обмяк на своем стуле.
Когда-то она почувствовала бы себя виноватой из-за этого. Корила бы себя за то, что не учла его желаний или его страхов, что не смогла уберечь его хрупкое эго. Он был слабым человеком, хотя не подозревал об этом, и она давно считала частью своего супружеского долга создание комфортных условий для его уязвимой души.
Но теперь она чувствовала себя далекой от этого. И от Шона тоже, хотя помнила, что когда-то его любила. Если что-то и вызывало у нее чувство вины, так это то, что она не была больше способна эту любовь отыскать. Он был хорошим человеком, и заслуживал быть любимым. Она спросила себя, может ли призрак чувства стать заменой для самого чувства.
Но хуже всего этого было чувство отдаления от самой себя. Последние три дня она ощущала себя пассажиркой в собственном теле, пилотом какой-то мудреной машины. Смотрела издалека, как плоть ее руки обхватывает дверную ручку и поворачивает по часовой стрелке, запуская механический процесс, который отсоединит дверь от косяка и позволит той распахнуться, открывая путь к бегству. Плоть тоже была механизмом, сокращавшим мышцы и сухожилия, тянувшим дверь на себя.
С тобой все в порядке , сказал Шон.
Она открыла дверь.
Свет оцарапал глаза, как битое стекло. Это была самая ошеломительная боль, которую ей когда-либо доводилось чувствовать. Она закричала, рухнула на пол и сжалась в комочек. Где-то очень далеко она услышала, как падает что-то тяжелое, потом грохот шагов, от которых загудел пол у нее под головой, а потом – как захлопывается дверь. Руки мужа легли на нее, и она вывернулась из-под них. Свет краской застелил ей глаза; она никак не могла его отскрести. Он просочился в череп и заполнил его, как убийственное излучение. Она вскочила на ноги, оттолкнув Шона, и бросилась прочь от двери, в гостиную, где споткнулась о ковер и упала на бок. Ее преследовал истерический голос мужа – выплеск паники. Отталкиваясь ногами, она поползла вперед, просунула лицо в пустоту под диваном, в прохладную темноту, и попыталась соскоблить с себя невыносимую му́ку света.

Той ночью она не легла в кровать. После самоубийства они ночевали вместе, хотя Шон старался оставлять между ними свободное пространство и начал ложиться в постель в пижаме. По ночам она спала беспокойно – казалось, днем ей отдыхалось лучше – и его сну это тоже мешало. Она могла лежать неподвижно, как камень, а потом провести несколько секунд в упорной борьбе с простынями, прежде чем снова застыть, как утопающая. Когда это происходило, он отворачивался к стене. А потом вспоминал, что отвернулся от нее и в ту ночь. И не засыпал до рассвета, чувствуя, как она бьется, зная, что упустил шанс ей помочь.
То, что произошло у двери, однако, заставило его встряхнуться. Ее боль была ужасающа по своему накалу, и вина лежала на нем. Он не позволит угрызениям совести или стыду помешать ему сделать все возможное, чтобы отныне держать Кэти в уюте и безопасности. Любовь все еще жила в нем, точно впавшая в спячку змея, и теперь она проснулась. Она высунула язык и попробовала воздух на вкус.
Кэт потребовалось какое-то время, чтобы успокоиться. Шон сделал мартини и отнес ей, посмотрел, как она без интереса пьет, сидя на диване и глядя в пол, время от времени негромко всхлипывая от страха. Длинные царапины от ногтей вспахали ее кожу; правый глаз, казалось, вылез из орбиты, глядя чуть ниже левого. Шон задернул шторы и закрыл жалюзи, хотя к тому времени солнце уже зашло, и мир снаружи был синим и прохладным. Он выключил почти весь свет в доме, заполнив его тенями. Благодаря этому, или водке, или чему-то другому, она наконец-то погрузилась в напряженное молчание.
Он присел на диван рядом с ней и, взяв ее пальцами за подбородок, развернул лицом к себе. В голове у него звучало эхо размышлений в ночь ее самоубийства: ей никогда не станет лучше. 
У него сдавило горло, начало жечь глаза.
– Кэти? – Шон положил ладонь ей на колено. – Поговори со мной, милая.
Она была неподвижна. Он не знал даже, слышит ли она его.
– Ты в порядке? Тебе больно?
После долгого молчания Кэти сказала:
– Он был у меня в голове.
– Кто?
– Свет. Я не могла от него избавиться.
Он кивнул, пытаясь разобраться, что это значило.
– Ну, теперь здесь темно.
– Спасибо, – сказала она.
Эта небольшая благодарность породила абсурдный подъем в его сердце, и Шон коснулся ладонью щеки Кэти.
– Ох, милая, – сказал он. – Я так испугался. Я не знаю, что происходит. Я не знаю, как тебе помочь.
Она накрыла его руку своей и прижалась щекой к ладони. Глаза ее, однако, оставались расфокусированными и глядящими в разные стороны, словно это был условный рефлекс. Мышечная память. Не более того.
– Я больше ничего не понимаю, – ответила она. – Все так странно.
– Я знаю.
Она, похоже, о чем-то задумалась.
– Мне нужно в другое место, – сказала она.
– Нет, – ответил Шон. В нем зашевелился гнев, мысль о том, что она уйдет, пробудила животную ярость, бесцельную и возбуждающую. – Нет, Кэти. Ты не понимаешь. Они заберут тебя у меня. Если я тебя куда-то отведу, если я тебя к кому-то отведу, тебе не позволят вернуться назад. Оставайся здесь. Здесь ты в безопасности. Мы не будем включать свет, как тебе нравится. Мы сделаем все, что потребуется. Хорошо?
Она посмотрела на него. Свет лампы из соседней комнаты отражался в ее зрачках, придавая им кремовую белизну, казавшуюся теплой и мягкой, несообразной с ее измученным лицом, словно это были блюдца с молоком, уцелевшие после конца света.
– Почему?
От этого вопроса ему стало стыдно.
– Потому что я люблю тебя, Кэти. Господи Иисусе. Ты моя жена. Я тебя люблю.
– Я тоже тебя люблю, – ответила она, и, как и когда-то она прижалась щекой к его ладони, ответ этот показался ему автоматической реакцией. Запрограммированным откликом. Но Шон проигнорировал это и решил принять то, что она сказала, за правду – возможно потому, что она сказала это ему впервые с тех пор, как покончила с собой, с тех пор, как ее тело перестало вести себя так, как должно было, и подчинилось новой логике, биологии, которую он не узнавал и не мог понять, и которая сделала Кэти по-новому таинственной. Прошло столько времени с тех пор, как она была для него тайной. Шону была известна каждая деталь ее жизни, каждая скучная жалоба и каждая мертворожденная мечта, и ей это тоже было известно; однако теперь он не знал ничего. Каждое нервное окончание его тела обратилось в ее сторону, точно цветы, следующие за солнцем.
Или, возможно, он принял это только потому, что свет был приглушен и делал ее загадочнее.
Его свободная рука отыскала ее грудь. Кэти никак не отреагировала. Он мягко надавил, провел большим пальцем вокруг соска, все еще мягкого под ее рубашкой. Она позволяла ему все это делать, но лицо ее было пустым. Он отстранился.
– Пойдем наверх, – предложил Шон.
Он встал и, взяв ее за руку, помог ей подняться. Она сопротивлялась.
– Кэти, давай же. Пойдем в постель.
– Я не хочу.
– Но разве ты… – Он взял ее ладонь и прижал к своему члену, набухшему под штанами. – Ты чувствуешь? Чувствуешь, что ты делаешь со мной?
– Я не хочу наверх. Утром будет светло. Я хочу спать в подвале.
Он выпустил руку Кэти, и та повисла вдоль ее бока. Задумался на минуту. Подвал использовался как кладовка, и в нем царил хаос. Но там, внизу, хватило бы места для матраса, а завтра Шон мог провести перестановку, немного прибраться и сделать подвал обитаемым. Ему не пришло в голову поспорить с ней. Это была часть тайны, и она возбуждала его. Он был, словно мальчишка-старшеклассник, втюрившийся по уши, готовый на что угодно.
– Хорошо, – ответил он. – Дай мне несколько минут. Я обустрою тебе гнездышко.
Шон оставил ее сидеть в темноте; его сердце колотилось, красное и сильное.

Он трахал ее с пылом, с которым обычно приходят к новой любовнице, проскальзывая в ее поразительную прохладу, запутываясь пальцами в ее волосах и кусая ее шею, подбородок, уши. Ему хотелось поглотить Кэти, дышать ей как воздухом. Он не был так тверд многие годы; его тело двигалось, как поршень, и он чувствовал, что способен продержаться несколько часов. Он просунул руки под Кэти и обнял ее плечи сзади, вбивая себя в нее; матрас под ними был тих, темнота подвала – нежна и радушна, как сердце матери. Поначалу Кэти обхватила его спину ногами, положила руки ему на плечи, но к тому времени, как он закончил, отбросила притворство и просто лежала под ним неподвижно, обратив один глаз на потолочные балки, а другим вглядываясь в черноту.

После он лежал рядом с ней, глядя вверх, на оборотную сторону своего дома. В подвале было холодно и воняло плесенью. Беспорядочный хлам долгой оседлой жизни возвышался над ними неаккуратными холмами – высокими черными тенями, взиравшими на них, словно собрание каких-то неведомых существ. Матрас под ними был с их собственной кровати; Шон решил спать с ней тут, внизу, если уж ей хотелось здесь быть. Три свечки собрались маленькой компанией в изголовье, не потому, что он подумал, будто это будет романтично – хотя ему казалось, что это так, – но потому, что он понятия не имел, где здесь розетки, в которые можно воткнуть светильник, и не хотел рисковать тем, что расстроит Кэти, включив голую лампочку на потолке. Свечное пламя, похоже, совсем ее не беспокоило; может, дело было только в солнце.
Он повернулся на подушке, чтобы взглянуть на Кэти, и провел рукой по всей длине ее тела. Оно было холодным на ощупь, холодным внутри и снаружи.
– Этот, другой свет тебя не беспокоит, да, милая?
Она тоже повернула голову, медленно, и посмотрела на него. Царапины отбрасывали уродливые тени на ее лицо в свечном свете.
– Ммм?
– Свет?
– …О, я тебя знаю, – сказала она с чем-то, похожим на облегчение, в голосе. – Ты человек, который оставил меня в воде.
Что-то холодное прошло по его телу.
– Что?
Кэти снова улеглась на спину, закрыла глаза и натянула простыню до подбородка. Она казалась удовлетворенной.
– На минуту я забыла, кто ты, но потом вспомнила.
– Ты помнишь ту ночь?
– Какую ночь?
– …Ты сказала, что я – человек, который оставил тебя в воде.
– Я посмотрела вверх и увидела тебя. Я чего-то боялась. Я думала, что ты поможешь, но потом ты ушел. Чего я боялась? Ты не знаешь?
Шон покачал головой, но глаза у нее были закрыты, и она его не видела.
– Нет, – ответил он наконец.
– Хотела бы я вспомнить.

Она встала с матраса, человек все еще спал. Он громко храпел, и это снова заставило ее думать о механизмах. Его механизм был сделан топорно, был громким и дребезжащим, и его неэффективность раздражала ее. Он был грузным и тяжелым, неухоженным и разваливающимся. В тот миг она решила, что больше не позволит этому себя коснуться.
Она надела ночную рубашку и поднялась по лестнице. Осторожно приоткрыла дверь наверху и заглянула на первый этаж дома. Он был гостеприимно темным. Пройдя через гостиную и слегка раздвинув шторы, она увидела, что наступила ночь.
Через несколько мгновений она уже вышла на улицу, быстро шагала по тротуару, горя энергией, какую не чувствовала столько времени, сколько могла вспомнить. Дома по обе стороны улицы казались высокомерными чудовищами, их окна – черными и тихими, как небо над ее головой. Пасть космоса в великолепном молчании распахнулась под самой поверхностью ее мыслей. Ей хотелось утонуть в нем, но она не могла сообразить, как это сделать. Каждое темное здание походило на склеп, и ей приходилось напоминать себе, что заходить туда нельзя, потому что там живут люди, эти копошащиеся, брызжущие жидкостью организмы, и что покой, которого она ищет, будет обретен где-то в другом месте.
Она вспомнила, куда может пойти. Ускорила шаг; ее ночная рубашка – та, в которую она была одета той ночью, когда человек оставил ее в воде, теперь чистая и белая, – была почти эфемерной в холодном воздухе и стелилась за ней, будто призрачная дымка. Через несколько сотен футов узкая пригородная дорога достигала вершины холма, а дальше – пронзала купол тусклого сияния. Город, что жег огни, отгоняя ночь.
Впереди на тротуаре что-то лежало, и, приближаясь к этому, она замедлила шаг. Это была малиновка, брюхо ее оказалось разорвано, кишки – выедены. Муравьи лентой затекали внутрь, а после извилистым путем уходили в траву. Она подняла птицу и прижала к лицу. Муравьи переполошились, разбежались по перьям, по ее ладони, по руке. Она не обращала на них внимания.
Глаза птицы были остекленелыми и черными, словно маленькие кусочки оникса. Клюв ее был раскрыт, и в нем виднелась мягкая красная мышца языка. В горле что-то двигалось и блестело.
Она продолжила идти, прижимая малиновку к себе. Она не чувствовала, как муравьи ползут вверх по ее руке, по шее, забираются в волосы. Птица была чудом красоты.
Пригород заканчивался у шоссе, точно остров – у моря. Она повернула на восток – город, светившийся теперь ярче, оказался справа от нее – и продолжила путь. Чем дальше она заходила, тем более неровным становился тротуар, местами сломанный, приправленный камнями и битыми стеклами. Она не замечала ничего. Движение на дороге было легким, но постоянным, и поднятый машинами ветер шевелил ее волосы и прижимал ночнушку к телу. Кто-то надавил на сигнал, проезжая мимо, и что-то задорно крикнул в открытое окно.
Шум дороги, вонь масла и бензина, хлеставшие ее порывы ветра – все это только усиливало чувство непринадлежности. Мир был непонятным, чужим местом, машины на шоссе – рядом скрежещущих зубов, свет жегся и пачкал воздух.
Но впереди, по левую руку, раскинувшееся на множество тихих акров, наконец-то показалось кладбище.
Ворота были закрыты и заперты, однако найти дерево, чтобы перелезть через стену, оказалось нетрудно. Она расцарапала кожу о кору, а потом о камни, и порвала ночнушку, но это было не важно. Она неловко свалилась на землю, словно уроненный мешок, и почувствовала острую боль в правой лодыжке. Когда она попыталась идти, нога подвернулась, и она упала.
Мясо, способное только мешаться.
Чувствуя омерзение, она оперлась о стену, чтобы встать. И обнаружила, что если загнуть ступню вбок и наступать на саму лодыжку, то получается неуклюже продвигаться вперед.
Облака затянули небо, а кладбище тянулось и тянулось однообразным пейзажем, поросшим надгробными камнями и табличками, памятниками и склепами, напоминавшими рассыпанные зубы. Оно было старым: здесь были похоронены многие поколения. Шум дороги, приглушенный стеной, полностью исчез из ее восприятия. Она стояла среди могил, позволяя их тишине заполнить себя.
Трепет беспокойства, который она чувствовала с тех пор, как проснулась после самоубийства, унялся. Чувство отчуждения исчезло. Ее сердце было спокойным озером. Ничто в ней не двигалось. Ей хотелось расплакаться от облегчения.
Все еще сжимая в руке мертвую малиновку, она захромала в глубь кладбища.
Она нашла впадину между камнями, провал между замершими волнами земли, не отмеченный как место погребения. Осторожно легла на землю и свернулась калачиком в траве. Облака были тяжелыми и густыми, воздух – холодным. Она закрыла глаза и почувствовала, как остывает мозг.
Из земли доносились звуки. Новые звуки: паутины выдохов, паузы сердца, монашеский труд червей, превращавших плоть в почву, медленное движение камней. Там, внизу, была иная работа. Иной механизм.
Это было новое знание, и она ощутила, как в ней пускает корни стремление. Отложила малиновку и стала выдирать траву, вонзила ногти в темную землю, запустила их глубже. Отбросила в сторону пригоршни почвы. В какой-то момент, трудясь, она ощутила нечто, ожидающее ее под землей. Подвижные молчания, туманные выдохи луны, восхитительные силуэты, не знакомые ее неопытному разуму, похожие на странные древние морские галеоны.
А потом – что-то ужасное. Грубый лай, извращенное вторжение в это спокойное торжество, изнасилование тишины.
Голос ее мужа.
Она снова была одинока и чувствовала на себе его жесткие руки.

То, что в конце концов привело Шона к ней, было не более чем инстинктом. Он запаниковал, когда проснулся и обнаружил, что жена пропала, он пронесся по дому, он кричал, как дурак, на переднем дворе, пока в соседних домах не начали зажигаться огни. Испугавшись, что они могут предложить помощь или вызвать за него полицию, Шон заскочил в машину и поехал. Он исколесил весь район в тщетных поисках, пока наконец ему не пришло в голову, что она могла пойти на кладбище. Что она могла, в каком-то приступе бреда, решить, что ее место там.
Эта мысль терзала его. Чувство вины за то, что он оставил ее умирать в ванне, угрожало сломать ему ребра. Оно было слишком большим, чтобы уместиться внутри.
Он перелез через кладбищенскую стену и звал ее, пока не нашел – маленькую белую фигурку среди моря могил и темной травы, скорчившуюся и испуганную, отчаянно роющуюся в земле. Ее лодыжка была сломана, ступня болталась под тошнотворным углом.
Шон поднял ее за плечи и обнял, изо всех сил прижал к себе.
– Ох, Кэти, ох, милая, – сказал он. – Все хорошо. Все хорошо. Я тебя нашел. Ты меня так напугала. С тобой все будет хорошо.
Из ее волос выбрался муравей и замер у нее на лбу. Еще один выполз из ноздри. Шон яростно смахнул их.
Она вернулась в подвал. Шон провел несколько дней, приводя его в какое-то подобие порядка, разбирая угрожавшие рухнуть горы на кучки поменьше и поустойчивее, создавая ей пространство для передвижения. Днем, пока она спала, он отнес вниз телевизор и тумбочку для него, лампу и маленькую коробку, куда сложил книги, которые она когда-то любила читать. Он оставил матрас на полу, но регулярно менял простыни. Когда он не работал, то проводил все время внизу, с ней, хотя спал теперь наверху, чтобы запирать ее на то время, когда она скорее всего могла попытаться уйти.
– Я не могу рисковать тем, что снова тебя потеряю, – сказал ей Шон. – Это меня убьет.
Потом он закрыл дверь и запер на замок. Она слышала, как он ходит над ее головой.
Она принесла мертвую малиновку с собой и прибила ее к одному из столбов рядом с матрасом. Это была единственная красивая вещь в подвале, и вид ее успокаивал.
Ступня только мешала, так что она оторвала ее и забросила в угол.

– Это была Хезер, – сказал Шон, закрывая дверь подвала и шумно спускаясь по лестнице. Он присел рядом с ней на матрас и обнял ее за плечи. Она не прислонилась к нему, как бывало раньше, поэтому Шон чуть подтянул ее к себе, пока не стало казаться, что она это сделала.
Вчера вечером, заметив, что у нее нет ступни, он тихо поднялся обратно наверх и его вырвало всухую над раковиной. Потом он снова спустился в подвал и начал искать ступню, а найдя ее в углу, отнес на улицу и закопал. Распятая птица сначала его не беспокоила, однако в последующие дни у нее появилась компания: две мыши, три таракана, оса, несколько мотыльков. Их сухие маленькие тельца висели, как произведения искусства. Она даже вытащила кости из трупика мыши, приклеив их к столбу столярным клеем в виде какого-то мистического иероглифа.
Шон был испуган его чуждостью. Он был испуган, потому что для нее этот иероглиф что-то значил, а для него не имел никакого смысла.
Она смотрела что-то по телевизору с выключенным звуком: мужчины в костюмах разговаривали друг с другом за столом. Они выглядели очень серьезными.
– Она хочет приехать домой на выходные, – сообщил Шон. – Я сказал, что можно.
Она отвела взгляд от экрана и повернулась к нему. Свет от телевизора отражался маленькими голубыми квадратами в ее глазах, которые начали затягиваться молочной пеленой. Было все сложнее различить, что один из них косит, и поэтому Шон чувствовал себя увереннее, разговаривая с ней.
– Хезер, – сказала она. – Мне нравится Хезер.
Он запустил пальцы в ее волосы, заправил темный локон за ухо.
– Конечно, она тебе нравится, милая. Ты ведь помнишь ее, да?
Она недоуменно посмотрела на него, потом наморщила лоб.
– Она раньше здесь жила.
– Правильно. Она поступила в колледж и теперь живет там. Она – наша дочь. Мы любим ее.
– Я забыла.
– И меня ты тоже любишь.
– Ясно.
Она снова уставилась в телевизор. Один из мужчин успел встать и смеялся так сильно, что у него покраснело лицо. Его рот был широко распахнут. Он был готов поглотить весь мир.
– Ты можешь это сказать?
– Что сказать?
– Что ты любишь меня. Ты можешь мне это сказать? Пожалуйста!
– Я люблю тебя.
– О, милая, – сказал Шон и прижался к ней головой, не разрывая объятий. – Спасибо. Спасибо. Я тоже тебя люблю.
Они сидели и смотрели на немые изображения. Его мысли осторожно подбирались к приезду Хезер. Он гадал, что, черт возьми, сказать дочери. Ей будет тяжело это принять.

Какова история нашего брака?
Он снова и снова возвращался к той ночи. Вспоминал, как стоит над ней, смотрит, как ее тело борется с притяжением смерти, которую она призвала к себе сама. Желание выжить заложено в тело природой, и как только ее сознание отключилось, мышцы принялись сокращаться в воде, заливая пол кровью в попытке спастись.
Но разум ее, однако, померк все-таки не окончательно. Она помнила, как он стоял над ней. Она смотрела вверх, пока вода облизывала ее лицо, и увидела, как он смотрит на нее. Увидела, как он отворачивается и закрывает дверь.
Что она разглядела за его лицом? Верит ли, что оно было бесстрастным? Верит ли, что оно было нетронуто любовью? Как ему объяснить, что он сделал это, потому что не мог больше смотреть, как она страдает?
Изредка вспоминая о других мыслях – об усталости, страхе перед больничной рутиной и особенно о пламенной ярости, которую он чувствовал чуть раньше тем же вечером, когда депрессия овладела ею, и он понял, что ему придется в очередной раз помогать Кэти выбраться из нее – он закапывал их поглубже.
Это не история нашего брака, думал он. История – в том, что я люблю ее, и это руководило моими действиями. Как было всегда.
Но Шон терял ее. Перемена, которая разожгла его интерес, также уводила ее все дальше и дальше, и он боялся, что его любви к ней, и ее к нему, не хватит, чтобы удержать ее в этом мире.
Поэтому он позвонил Хезер и сказал ей вернуться домой на весенние каникулы. Не на целую неделю; он знал, что теперь она взрослая, у нее есть друзья, и это нормально. Но у нее есть и семейные обязанности, и ее мама скучает по ней, так что ей стоит приехать домой хотя бы на выходные.
Хезер спросила: она болеет?
Нет. Просто скучает по своей дочке.
Папа, ты сказал мне, что я могу остаться здесь на каникулы. Ты сказал, что поговоришь об этом с мамой.
Я поговорил, Хезер. Она победила. Приезжай домой, всего лишь на выходные. Пожалуйста.
В конце концов Хезер согласилась. Ее нежелание была ощутимо, но она приедет.
Это был шаг первый.
Шагом вторым будет выманить Кэти из подвала к приезду дочери. Шон думал, что, поскольку он запирает ее там на ночь и когда выходит из дома, ей захочется подняться наверх. Но ошибся: она не выказывала никакого желания покидать подвал – возможно, больше никогда. Она регрессировала все больше: не вставала на ноги с тех пор, как лишилась ступни, и полностью отказалась от одежды; ползала, бледная и нагая, по полу, когда ей нужно было куда-то переместиться, – желание, которое теперь редко тревожило ее разум. Она позволяла ему мыть себя, когда он приходил с мылом и теплой водой, но только потому, что была в этом также пассивна, как и во всем прочем.
За исключением случаев, когда Шон касался ее с иной целью.
Тогда она поворачивалась к нему с яростью, которая вселяла в него ужас. Ее глаза были бледны, как лунные камни. Ее дыхание было холодно. И когда она обращала на него свою ярость, ему представлялось, как она вдыхает этот холод ему в легкие, проталкивает до самого сердца. Это пугало его. Он больше не пытался заняться с ней сексом, хотя неприятие ранило его больше, чем он мог себе представить.
Шон решил добиться ее расположения. По ночам он осматривал дороги, волочась в своей машине со скоростью меньше двадцати миль в час, разыскивая сбитых животных. Впервые отыскав одно – опоссума с расплющенным животом – он принес падаль в дом и положил на пол перед дверью в подвал, надеясь, что запах выманит ее. Этого не случилось; но Шон не обиделся и не лишил ее подарка. Он открыл дверь и спустил останки животного вниз по лестнице.
В тот вечер, когда он рассказал ей о Хезер, романтический импульс подтолкнул его к новым высотам. Он отравил кошку, жившую через дорогу, – ту, которую Кэти любила и за которой присматривала, когда ее хозяин уезжал из города, – и принес ей на подушечке; он положил тельце так, чтобы оно казалось спящим, и оставил у изножья матраса. Она устремила на подношение свои плоские бледные глаза, совершенно не замечая присутствия Шона. Медленно взяла кошку на руки и прижала к своему телу. Довольный, Шон сел рядом с ней на матрас. Он улыбался, когда она принялась за дело.

Пол был из утрамбованной земли. Он казался твердым, как бетон, но в конечном итоге это была всего лишь почва. Ее можно было раскопать. Она посвятила себя этой задаче. Нашла уголок за коробками со старым фарфором, где человек, навещая, не заметил бы ее работы, и стала ковырять землю садовой лопаткой. Потребовалось много времени, но в конце концов она добилась серьезных результатов, копая утрамбованную землю, пока не добралась до черной почвы под ней, подарив бледным земляным червям и гладким черным насекомым их первое шокирующее знакомство с верхним миром. Забравшись достаточно глубоко, она отбросила маленькую лопатку и стала копать руками. Ногти ломались, как маленькие кусочки пластика, и она с легким любопытством осматривала свои пальцы.
Вид изуродованной плоти напомнил ей о том, как иногда лицо человека истекало жидкостью, когда он спускался сюда, и о том, как он порой влажно кашлял.
Все это было так омерзительно.
Она оторвала от стены одну из кошачьих костей и сломала пополам. Кончик был острым, и она соскребала им мясо со своих пальцев, пока не заблестела твердая кость. Потом снова взялась за работу и была довольна разницей.

– Привет, пап. – Хезер стояла в дверях, на плече ее болталась сумка с вещами для ночевки. Учитывая, как ей не хочется здесь быть, подумал Шон, у нее неплохо получается держать позитивный фасад.
– Привет, малышка. – Он посмотрел ей за спину и увидел, что она снова припарковалась сразу за его машиной, как делала всегда и как он просил ее не делать уже миллион раз. При виде этого он ощутил настоящую радостную ностальгию. Он поцеловал ее в щеку и снял сумку с ее плеча. – Заходи.
Она прошла за ним в дом, потирая руки и дрожа.
– Блин, пап, а можно кондик потеплее сделать?
– Ха, извини. Маме нравится, когда холодно.
– Маме?  Это с каких это пор?
– С недавних, видимо. Слушай, поднимись пока в свою комнату и переоденься, что ли. Я займусь ужином.
– Ты как всегда сентиментален, папа. Я весь день провела в машине и мне очень  нужно в душ. Позови, когда будет готово. – Хезер протолкнулась мимо него к лестнице.
– Эй, – позвал Шон.
Она остановилась.
Он протянул руку.
– Прости меня. Иди сюда.
Она подошла, и он обнял ее, притягивая ближе. Поцеловал в лоб.
– Твой приезд очень важен.
– Я знаю.
– Я серьезно. Это важно. Спасибо тебе.
– О’кей. Не за что. – Она тоже обняла его, и он впитал объятия в себя. – Так где мама?
– Внизу. Она поднимется.
Хезер отстранилась.
– В подвале ? О’кей, странно.
– Она поднимется. Давай, беги. Приводи себя в порядок.
Она покачала головой с немым раздражением дочери, давно привыкшей к родительской эксцентричности, и взошла по лестнице. Шон обратил свое внимание к кухне. Он приготовил тушеное мясо в тиховарке и заглянул в нее, приоткрыв крышку. Лицо обдало теплым, густым запахом, и Шон благодарно втянул его в легкие. Он уже где-то месяц не готовил нормальной пищи, пробавляясь замороженной пиццей да микроволновочными ужинами. От мысли о настоящей еде у него закружилась голова.
Шон подошел к двери в подвал и открыл замок. На мгновение замер, прислонившись головой к косяку. Глубоко вдохнул. Потом распахнул дверь и просунул голову внутрь. В прохладном воздухе висел тяжелый земляной запах. Света внизу не было.
– Кэти?
Тишина.
– Кэти, Хезер приехала. Помнишь, мы говорили про Хезер?
Тяжелый воздух, казалось, совершенно не проводил его голос. Он говорил словно в тряпку.
– Это наша дочь. – Его голос сделался слабее. – Ты любишь ее, помнишь?
Ему показалось, что он услышал внизу какое-то движение, как будто что-то ползло. Хорошо, подумал он. Она помнит.
Хезер спустилась чуть позже. Шон дожидался ее, раскладывая тушеное мясо по двум мискам. Стол в уголке для завтрака был накрыт для них обоих. Увидев дочь, он поразился, как бывало часто, тому, насколько она похожа на молодую Кэти. Та же округлость лица, та же привычка перекашивать плечи, стоя на месте, и даже такая же короткая стрижка. Как будто молодая Кэти нырнула в дыру в мироздании и пришла сюда, чтобы снова его увидеть, чтобы узнать, каким он станет мужем. За какого мужчину она вышла.
Шон опустил взгляд.
Я хороший муж, подумал он.
– Папа?
Он поднял глаза, быстро моргая.
– Привет.
– Почему у вас на кровати нет матраса? И почему на полу лежит спальный мешок?
Он покачал головой.
– Что ты делала у нас в спальне?
– Дверь была распахнута. Сложновато не заметить.
Этого он не ожидал.
– Ну… Я сплю на полу.
Хезер просто смотрела на него. Он видел боль на ее лице, старый, знакомый страх.
– Что тут творится, папа? Что она сделала на этот раз?
– Она, ну… с ней не очень хорошо, Хезер.
Он увидел, как у нее на глазах набухают слезы. Потом ее лицо помрачнело, и она резко утерла их.
– Ты говорил мне, что с ней все в порядке, – тихо проговорила она.
– Я не хотел тебя огорчать. Я хотел, чтобы ты вернулась домой.
– Ты не хотел меня огорчать ? – Она перешла на крик. Ее рука стиснулась в кулак; он смотрел, как она борется с гневом. Ей потребовалась минута.
– Мне жаль, Хезер.
Дочь покачала головой. На него она не смотрела.
– Ага, конечно. Она что, снова пыталась покончить с собой? Ее ведь тут, наверное, и нет. Она в психиатричке?
– Нет, она здесь. И да, она пыталась.
Хезер развернулась к нему спиной и ушла в гостиную, где упала на диван и откинулась на спинку, скрестив руки на груди, словно ребенок. Шон последовал за ней, высвободил одну из ее рук и, не отпуская, сел рядом.
– Мы нужны ей, малышка.
– Я ни за что бы  не вернулась, – сказала она; гнев ее был в зените, как солнце. – Вот черт!
– Эй! Ну-ка послушай меня. Мы ей нужны.
– Ей нужно лечь в больницу!
– Перестань. Прекрати. Я знаю, что это тяжело.
– Правда, что ли? – Хезер сердито посмотрела на него; она покраснела. Он никогда не видел дочь такой; злость превратила ее лицо во что-то уродливое и неузнаваемое. – Откуда  тебе знать, папа? Когда это тебе приходилось с этим иметь дело? Все было на мне! Это я сидела с ней дома. Это мне пришлось звонить в больницу в тот раз, когда я нашла ее лежащей в крови, а потом вызванивать тебя, чтобы ты пришел домой! Это я… – Тут она сломалась, внезапно и катастрофично, как обрушившаяся крепостная стена; всхлипы уничтожили то, что она хотела сказать. Хезер сделала дрожащий вдох и проговорила:
– Не могу поверить, что ты меня обманул !
– Каждый вечер!  – прошипел Шон, сжимая свои огромные ладони в кулаки, в лежащие на коленях дубины. Он увидел их и остановил себя. Почувствовал, как что-то спадает с его рассудка. Эмоции ушли прочь: и вина, и страх, и стыд; он просто смотрел на чужую истерику. Люди, казалось, постоянно срывались то из-за одного, то из-за другого. Кто-то должен был сохранять спокойствие. Кто-то должен был всегда сохранять спокойствие.
– Все лежало не только  на тебе. Каждый вечер я приходил к этому домой. Все ли с ней будет в порядке сегодня? Будет ли она вести себя нормально? Или начнет говорить о том, как бросится под автобус? Будет ли она плакать из-за того, что я сказал – или ей кажется, что сказал – на прошлой, мать ее, неделе? Каждый вечер. Ты думаешь, все просто кончалось, когда ты ложилась спать? Выберись из своего маленького эгоистичного пузырька и осознай, что мир тобой не ограничивается.
Хезер смотрела на него, шокированная и раненая. Ее нижняя губа дрожала, слезы вернулись с полной силой.
– Но я всегда был рядом с ней. Всегда. – Шон мягко взял ее за руку и поднял с дивана. – Твоя мама нуждается в нас. И мы пойдем и навестим ее. Сейчас же.
Он подвел ее к двери в подвал.

Какова история нашей семьи?
Он вел Хезер вниз по лестнице, в холодный, пропахший землей подвал; аромат вскопанной почвы распускался в воздухе влажным бутоном. Шон крепко держал ее за руку, идя на шаг впереди. Свет из оставшейся позади кухни топором вонзался в темноту, вырубая узкий клинышек. Он освещал угол матраса, запорошенного землей. И еще нижние два фута того столба, к которому Кэти прибила птичку; там висело что-то новое, но в блестящей массе он мог разобрать только хрящи и волосы, и слой высохшей крови внизу.
– Что здесь творится? Господи, папа, что происходит?
– С мамой беда. Мы ей нужны.
Хезер издала какой-то звук, и Шон сильнее сжал ее руку.
– Кэти? – позвал он. – Хезер пришла.
Его голос не разнесся по подвалу, слова падали к ногам, точно камни.
Наша семья вынесла огромные потрясения. Наша семья связана любовью.
Они услышали, как что-то шевелится в темноте – там, куда не доставал свет.
– Мама?
– Кэти? Где ты, милая?
– Папа, что с ней случилось?
– Просто скажи мне, где ты, любимая. Мы подойдем к тебе.
Они достигли конца лестницы, и когда Шон отошел в сторону, кухонный свет ярче озарил то, что висело на столбе: багровую массу изодранной плоти, косматую паутину седеющих черных волос. Нечто двигалось в темноте за пределами света, маленькое, и сгорбленное, и бледное, спина его со стоном вздрагивала при каждом усилии, словно у чего-то, пойманного в процессе занятия любовью.
Наша семья не бросает своих.
Хезер отошла назад; споткнулась о нижнюю ступеньку и упала на лестницу.
Шон подошел к своей жене. Она слабо копошилась на дне небольшого углубления, похожего на могилу, усеянного червями; ее тускло-белые кости проглядывали сквозь пергамент кожи на спине, позвоночник выгибался, когда она зарывалась в землю. С оголенного черепа все еще свисали ошметки лица, точно флаг разгромленной армии.
– Папа, выходи. – Шон обернулся и увидел, как его дочь карабкается по лестнице. Она поднялась наверх, проползла через дверь и втянула за собой ноги. На свету он видел слезы на искаженном страданием лице Хезер. – Папа, пожалуйста. Выходи оттуда. Выходи оттуда.
Шон положил ладони на спину Кэти.
– Ты помнишь меня? Я твой муж. Разве ты не помнишь?
Она продолжала медленно трудиться, ее руки были как лопаты, работавшие на издыхающем аккумуляторе.
Он поднял ее из вырытой ямы – земля лавиной сошла с ее тела – и крепко прижал к своей груди. Прижался головой к окровавленному изгибу черепа, обхватил ладонью ее лоб.
– Останься со мной.
Хезер еще раз повторила откуда-то сверху:
– Папа, о нет, пожалуйста, поднимайся. Пожалуйста.
– Спускайся обратно, – сказал Шон. – Черт бы тебя побрал, спускайся обратно.
Дверь захлопнулась, клинышек света исчез. Шон обнял жену, баюкая ее, шепча в то ухо, что у нее осталось.

Он оттащил ее в сторону, но она едва это осознавала. Все теперь было тихо. Тишина струилась из вырытой ямы, точно дым. Она чувствовала то, что лежит совсем рядом. Новая страна. Немое изобилие. Шпили и арки из кости; храмы тишины. Она чувствовала огромные фигуры, что двигались там, величественные и необъятные, совершенно тихие, совершенно темные.
Он обнимал ее, раздувая единственный оставшийся в ее черепе уголек.
Ее пальцы царапали пустой воздух; то, что осталось от тела, продолжало эту последнюю работу, действуя с бесцельным усердием механизма, утратившего наконец-то свою практическую функцию. Работавшего только потому, что таково было его предназначение; его некрасивая, рутинная обязанность.

Благодарности

Если сердца – это земли, вот атлас моего. Эти люди – мои города, мои реки, мои призрачные леса. Я обязан им всем, что у меня есть.
Мой друг и коллега Дэйл Бейли был рядом с самого начала этого путешествия, делясь добрым советом и верной дружбой в любую погоду. Наша с ним дружба – среди самых значимых отношений в моей жизни, и я буду верить ему и верен ему до конца. Как и Джеффу и Энн Вандермеерам: мы дружим уже больше двадцати лет; знакомство с ними сделало меня лучшим писателем и, что более важно, лучшим читателем. Они продолжают делать мою жизнь богаче.
Я благодарен Эйприл Уайт, своей дорогой подруге и первой читательнице многих из этих рассказов, больше, чем могу описать в случайном предложении вроде этого (оно бы заняло целую библиотеку); Нилу Стэниферу за то, что говорил со мной о литературе и лазерных пушках в те многочисленные вечера в новоорлеанском пабе «Авеню»; и Крису Шенику за то, что не раз выравнивал мою перспективу.
Спасибо Люциусу Шепарду, чье влияние на меня было огромным, и чья дружба впоследствии стала приятной неожиданностью (случись двадцатиоднолетнему мне узнать, что такое будет, он бы… впрочем, не важно).
Спасибо людям из моей жизни в Новом Орлеане: Монте и Море Уайтам, Джиму Маккаллуму, Эду и Мими Саммарко, Джону и Ванессе Бринк, Брайану Джонсу (у которого я украл название рассказа «S. S.»), Саре Данек, Джинджер Люкс, Анне Борн, Собе Кеттерер, Кими Браун, Викки Робинсон, Молли Нэпп, Джону Макниколу, Вомбату, Вайолет Воспер, Рику и Тревору; а также тем, кто ушел: Крейгу Стивенсу, Дуэйну Уоттсу и старому доброму Лучику. Годы, проведенные в Новом Орлеане, были среди самых счастливых в моей жизни, во многом благодаря этим людям.
Спасибо редакторам, покупавшим эти рассказы: Эллен Датлоу (снова и снова!), Энди Коксу, Терри Виндлинг, Гэри Макмахону и, разумеется, Келли Линк и Гэвину Дж. Гранту.
И спасибо многим, многим другим, кто предлагал дружбу, мудрость или пинок под зад на этом пути: Пэм Ноулс, Карен Такер, Лэрду Баррону, Джону Лэнгану, Джеффри Форду, Джереми и Алексе Дунканам, Кэтрин Мин, Морин Макхью, Марку Хартману, Полу Уиткаверу, Теодоре Госс, Энди Фоксу, Ливии Ллевелин, Стиву Берману, Веронике Шаноэ, Глену Хиршбергу, Майклу Бишопу, Джейсону Ван Холландеру и всем участникам писательского семинара «Сикамор Хилл», куда я иногда сбегаю на неделю, чтобы притвориться, что мир полон людей, обожающих истории.

* * *

НЕЙТАН БАЛЛИНГРУД  родился в штате Массачусетс в 1970 году, но бо́льшую часть жизни прожил на юге. Изучал литературу в университете Северной Каролины в Чапел-Хилле и университете Нового Орлеана, успев поработать поваром на нефтяных вышках и баржах, официантом и барменом в Новом Орлеане. Его произведения удостоены премии Ширли Джексон, стали финалистами таких наград, как Премия Брэма Стокера, Британская премия фэнтези и Всемирная премия фэнтези.
На данный момент Нейтан Баллингруд проживает в Эшвилле, штат Северная Каролина.